Чтение онлайн

x x x

"Меня -- в Тель-Авив! За что?" -- вспомнил Артур свой обнаженный крик души, стоя на просторном балконе циклопического отеля ближневосточного Нью-Йорка, глядя вдоль роскошной тель-авивской набережной. За что по-прежнему непонятно, но не наказали, а наградили. Его злобной соседке и не снилась вся эта красота, эта теплынь в феврале, пока она там, сволочь, надевает меховые сапоги, чтобы сходить мусор выбросить в сплошном мессиве московской метели. Она будет сегодня волком рыскать по пустынным, огромным как аэровокзалы московским гастрономам в поисках ХОТЬ ЧЕГО-НИБУДЬ, пока они с Аллой ходят с тележкой, набитой доступными даже их скудным средствам, невиданными даже в кремлевских буфетах деликатесами в супермаркете, похожем на музей. "Вы не слышали? Там хорошее снабжение?"- спрашивала старушка на Ордынке у соседа Артура по четырехзначному номеру очереди. "Мадам, -классически поправил пенсне сосед.
– - В Израиле вообще нет снабжения." "Боже мой..." "Мадам, в Израиле просто вместо снабжения -- изобилие." "Молодой человек, -- заторопился старик с колодками наград на выгоревшем кителе.
– Правда, что в Израиле ветеранам тоже дают продуктовые подарки ко Дню Победы? Мне в Севастополе всегда давали килограмм гречки к ..." "Это наглая антисемитская ложь, папаша. В Израиле ветеранам и всем прочим дают продукты круглый год." "И гречку?" "Нет, гречку не дают," -- отрезал сосед. "Там не растет гречка и ее туда не завозят?..." -- ужаснулся ветеран. "В Израиле растет все и все туда завозят, но гречку там не дают, ее продают повсюду и очень дешево." "Без очереди?
– - не поверил старик.
– - Так не бывает". И вот они уже месяц наяву живут в сказке израильского изобилия. К тревогам и к скадам они давно привыкли, да и война идет к концу. Начинается новая, неожиданно счастливая жизнь. Артур неумело прочел благодарственную молитву и пошел навстречу своему звездному часу -- на три пополудни назначена встреча в Министерстве обороны! В конце концов, подумал он, лучшим другом его на покинутой родине оказалась именно эта вечно шипящая соседка. Все мы должны быть благодарны в этой ситуации спасения от кошмара Союза не друзьям, а врагам. Без ее путевки в Тель-Авив стоял бы сейчас Артур с Марком и Аллой и получал бы какую-то дрянь по полкилограмма в одни руки. Да, шекелей катастрофически нехватает, но сегодня, через полчаса изумительной февральской прогулки по зеленому цветущему городу он будет выслушан наконец официальным лицом. Он отдаст растворитель евреям!..

Израильский чиновник принял его брезгливо-вежливо, долго расспрашивал о его предполагаемом сотрудничестве с КГБ, удивился, когда Артур сразу сказал, что да, естественно, имел дело с КУРАТОРОМ, все ученые его

уровня были ухожены всесильными органами. Менее внимательно выслушал чиновник предложения Артура о спасении Израиля от его врагов с помощью уникального растворителя, зевнул и пожал плечами: "А плевать нам на них. У нас всегда было, чем с ними разговаривать, а теперь и подавно. Не берите в голову, доктор." "Но... я же говорю с представителем государства?.." "Адони, я разведчик, а не химик, не мне оценивать стратегическую мощь вашего растворителя. У нас государство в эти дела не лезет. Предлагайте сами оборонным фирмам, но я бы на вашем месте на работу там не рассчитывал. По крайней мере, в течение пяти лет." "Как? И тут?" "А вы как думали? Вон генерал КГБ Калугин заявил, что каждый пятый оле -- его бывший добровольный помощник. Мы не собираемся их ни вычислять, ни наказывать. В конце концов, каждое государство должно иметь секретные органы, а они без помощи населения работать на умеют. У нас с вами речь идет о другом: о доверии вам НАШИХ государственных секретов, от которых зависит мощь и даже жизнь нашей страны. В ваш, к примеру, институт КГБ рекомендовало бы незнакомого эмигранта из Штатов? То-то. Почему же мы должны быть глупее?" "Ваши рассуждения -бюрократическая чушь, господин офицер. Я ведь не претендую на существующие секреты Израиля. Я предлагаю совершенно новый проект. Вы можете его засекретить от кого угодно, но не от меня, единственного в мире, который все о нем знает. Вы не только обрекаете меня на прогрессирующее бесплодие: через пять лет мой проект естественно устареет, а я совершенно потеряю квалификацию. Вы обрекаете Израиль на разработку вторичных идей. Это в свое время погубило Германию. Я приехал помочь Израилю..." "А кто вас звал именно для этого? Ни в одной брошюре Сохнута вы об этом ни слова не найдете! Мы же как-то обходились без вашей помощи со своей "вторичной наукой" до сих пор, обойдемся, бзэзрат ха-Шем, и далее, адони. Вам, в вашем возрасте, есть о чем подумать кроме как о безопасности Израиля. Никто другой вам здесь не поможет вписаться в страну, кроме вас самого. Научитесь что-нибудь делать, сторожить там или пляжи убирать. Подумайте о материальной безопасности своей семьи, а об Израиле, уверяю вас, есть кому позаботиться без советских гениев, создававших непобедимое оружие нашим противникам. Когда мы его захватили нетронутым на поле боя, во всем мире не нашлось покупателя на битую продукцию вашей военной промышленности. Думайте, адони, о себе. Советского гражданства вас лишили, обратной дороги нет. В Штатах и Канаде после 45 на работу не берут, тем более с вашим-то английским. Впрочем... пробуйте, предлагайте. Вы в свободной стране, барух ха-Шем. Желаю удачи." "Но проект совсекретный, вдруг попадет в руки врагов?" "Врагов? Вы их просто не знаете. Они без русских готовый танк помыть не могут." "А вам не кажется, что вы в демократической стране переплюнули все антисемитские ограничения тоталитарного режима? Те хоть открыто не признавались, что евреи не имеют права работать над секретными темами." "Это их проблемы, доктор, нам не указ. Тем более, что ограничения коммунистов для работы советских евреев в оборонной промышленности -- из области нашей пропаганды. Через этот кабинет прошли тысячи специалистов. И каждый, если ему верить, от таких должностей и наград, какие ему не только в Израиле, а в любой стране свободного мира и не снились бы. Создается впечатление, что вся неслыханная мощь империи зла создавалась евреями. Во всяком случае, процент евреев в вашей оборонке не ниже, чем в Штатах. Не надо мне пудрить мозги, я не фрайер, адони. Я склонен верить, что вы старательнее других работали на свою империю и ее союзников, включая наших смертельных врагов. Но, повторяю, я вас не упрекаю: вы жили в своей стране, а я уважаю патриотов и терпеть не могу изменников и перебежчиков. До Горбачева люди вроде вас и не думали об Израиле, вам было хорошо на родине, никто вас там не угнетал, иначе откуда взялась бы алия начальников, ученых и орденоносцев. Горбачев выпустил из бутылки много джинов, в том числе настоящих, а не мнимых антисемитов. Потому-то вы и здесь. Мы впустили вас, мы вам прямо в аэропорту дали гражданство, а вот уступать вам наши немногочисленные рабочие места в наиболее престижной отрасли мы вам не обещали. Ваша невостребованность на родине и спрос на вас за рубежом -- из области ваших собственных иллюзий. К нам это не имеет ни малейшего отношения. Я не стал бы вас "проталкивать" даже если бы мог. Но, повторяю, у меня совсем другие функции. Сохнут, врет он или не врет, но вас из рушащейся империи вывез. Оборонные фирмы могут вас использовать или нет. К нашему ведомству это отношения не имеет." "Рано или поздно вы горько пожалеете о нашем разговоре и вашей чванной тупости, офицер." "Доктор, я слышу это к концу каждого разговора за этим столом. Успокойтесь, вы не к зулусам приехали. Мы тоже кое-что умеем, знаем и имеем. В том числе и ясное представление о научно-техническом потенциале алии. Что же до якобы уникальных советских проектов вродле вашего, то наши фирмы сначала рассматривали их очень внимательно. И что же? Человек, выдающий себа за автора, как правило, оказывался то начальником над учеными, то третьестепенным исполнителем, а то и смежником, не способным не только довести проект до нормального обсуждения, но и объяснить его суть. Но сколько амбиций! Поймите, вы в еврейской стране, безмерными амбициями здесь никого не удивишь. Тем более не напугаешь. Спасибо вам за добрые намерения и успехов вам..."

x x x

Зазвонил телефон. "Мама, -- взяла трубку Марк, -- скорее, тетя Маша!" "Как вы там?
– - кричала по русской привычке в трубку сестра, -- у нас тут говорят, что в Израиле началась гражданская война..." "Война?
– - изумилась мама Алла, -- наоборот, Марика демобилизовали. Нам не с к кем воевать. Арабов больше нет." "Ну и что, а марокканцы, а ортодоксы, а олимы против сабров? У нас все газеты только и пишут о критическом положении Израиля. Да вы же сами нам столько лет писали, что у вас там все друг друга ненавидят. Слушайте, возвращайтесь, ну его, этот вертеп, ну что вам там может быть дорого? Хамсины? Ваши балабайты? Забудьте иврит и Израиль как кошмарный сон, у нас столько сейчас земли, богатств, городов, музеев. И одни евреи кругом!" "Вот именно поэтому я никуда и не вернусь, -- рявкнул в трубку Артур.
– - Только евреи могут во главе правительства поставить такую мразь, которую мы только что видели по вашей программе. Кто возглавляет еврейскую Россию! Да и газеты ваши не изменились, им лишь бы в Израиль вцепиться. И наши левые газеты уже вопят о необходимости оккупации Глобуса Израиля. Они только к арабам всегда были голуби, а евреев подспудно ненавидят. Только евреи способны превратить в ад любой предоставленный им рай! Не будет у вас человеческих отношений. Вы думаете кто-то прогнал гоев с Земли? Как бы не так! Профессор Гади Цукер уверен, что нас просто выгнали с параллельно сохранившейся Земли, чтобы мы перегрызли друг другу глотки у миски с дерьмом." "Тем более возвращайтесь, -плакала тетя Маша.
– - У нас тут совсем другие евреи... Неужели вы не помните, на какой культуре мы воспитаны? Нам плохо без вас." "Ну так приезжайте к нам." "Вы с ума сошли! После всего, что вы перенесли? И не из-за наших антисемитов?.."

x x x

– - Да, мы были израильскими гражданами, но, как говорил наш политический лидер профессор Арнон Софер, наша лойяльность простирается до первого сирийского танка. Я уже и не мечтал, что доживу до этого, -- отец Азиза, хайфский автомеханик Абдель любовно смотрел на сирийского офицера-танкиста, поставившего на стол чашку ароматного кофе. Большая веранда была залита утренним солнцем, на улицах арабского квартала царило радостное возбуждение, отовсюду неслась музыка.-- И вот я принимаю вас у себя в доме как дорогого гостя." Офицер сузил глаза: -- "Однако, вы отлично ладили с евреями, не так ли?" -- словно оскалися он, вытирая салфеткой усы. "Нам надо было как-то жить, но мы всегда чувствовали себя частью единого палестинского народа. Вот представьте, приходит ко мне в мастерскую человек. Он уже восемь лет живет в моей стране на том основании, что он еврей, но говорит только по-английски, и то еле-еле, не знает толком ни одного языка, кроме русского. И мне, который свободно говорит на его иврите, на нашем арабском и на хорошем английском, он заявляет, что он из "Моледет" и что он за трансфер! Меня -- в Иорданию с моим-то совершенным ивритом, а его в Палестину -- с его-то! Вот мы с вами из разных стран, а говорим как братья, а евреи из одной страны, Советского Союза, друг друга терпеть не могут. Москвичи и "грузины", "украинцы", "бухарцы". Это же совершенно разные нации, не говоря уж об их абсолютной чужеродности израильтянам, которые и сами совершенно разные и друг друга не переносят. Левые любили нас больше, чем своих правых..." "Ты не ошибаешся, брат, --прервал его офицер и встал.
– - Мы с тобой из разных стран. Я из Сирии, в ты все-таки из Иордании. Мы с тобой говорим в сирийском городе Хайфе по-арабски, но вас, которые так гордятся своим ивритом, нам тут не надо. Никакого палестинского народа здесь, в Сирии не будет. Сирия для сирийцев. Пока тут не появились сионисты, вас тут и не пахло. В прошлом веке, когда уже были процветающие Бейрут и Дамаск, тут была грязная турецкая деревушка с давно забытым названием, а твои предки пасли черных коз, пока сюда не хлынули сионисты. Но они бы не построили все это, -- он окинул тяжелым взглядом притихший роскошный город, -- если бы вслед за ними сюда не потянулись из Иордании вы -- прислуживать сионистам. Вот так же вы и уберетесь вслед за ними. Ты говоришь, твой яхуд предложил тебе трансфер? Я слышал об этом. Они готовы были дать тебе денег на покупку дома в Иордании, научить твоих детей программированию, чтобы они могли работать в Каире или в Тунисе лучше других. Мы тебе предложим сутки для сборов и взять с собой то, что поместится в наш автобус. Мы тебя проводим в Иорданию так, как твоего яхуда коммунисты проводили из его России. А в твоей квартире нам есть кого поселить вместо вас, предателей арабской нации. У нас в Сирии проблемы с жильем. И нечего делать вам и вашим детям, обученным сионистами, в Дамаске или Каире. Вы покатитесь к другу евреев, к маленькому королю." И он вскарабкался на броню. Танк взревел, обдал веранду и ошеломленного Абделя сизым дымом. Прямо через сиявшую цветами клумбу, оставив за собой мессиво оранжевой земли, танк победно помчался к другим стальным питомцам Уралмаша, крушившим пустынную беззащитную Хайфу... Абдель с трудом перевел дух. Ах если бы вдруг вернулись евреи, -- с радостным замиранием сердца внезапно подумал он, -- как бы они на своих меркавах врезали этому "брату" и всем этим идиотам, бессмысленно стреляющим по окнам уже даже не нашего, а ИХ города!.. И тут Абдель услышал истошный крик жены и увидел толпу ИЗРАИЛЬСКИХ АРАБОВ, которые несли на сочащихся кровью простынях тела его Азиза и двух сыновей его соседей. Так весело и так недавно развлекались с абой-Артуром и вдруг такая оказия! Вот вам и сирийские братья... Столько лет защищали нас от общего сионистского врага, так мы вас ждали, чтобы нам все богатство от евреев досталось, а вы нас в изгнание, мало того, так жестоко обошлись с нашими такими беззащитным детьми!...

x x x

Салах гнал мерседес уже по автономии. Народу становилось все больше, вид людей был ужасен, словно это были жертвы землетрясения. Салах не останавливался, не расспрашивал, сжав зубы, он гнал мощную машину вперед. Справа появился его родной городок, а через овраг -- еврейское поселение. Первые караваны были здесь поставлены в знак протеста против рутинной кровавой акции людей Салаха год назад. Бородатые решительные поселенцы в вязанных кипах привезли сюда своих изящных молодых жен и очень подвижных детей. Французский журналист, давний друг Салаха и его соратников, всегда первым прибывающий в подобные горячие точки Палестины для освещения агрессивных действий евреев, так и не смог их пересчитать в свой бинокль. "Шустрые какие жидята!..." -- сквозь зубы сказал он Салаху с яростью, удивившей даже Салаха. Поселенцы первым делом посадили рядом с караванами фруктовый сад. Вид саженцев и развешенных пеленок и лифчиков вызвали в мировой прессе неслыханную бурю. Арафат не умел ни накормить досыта пошедших за ним арабов, ни трудоустроить, но получше колдуна древности Марлена мог организовать бурю во всегда готовым к действию мировых СМИ: мир во всем мире в опасности -- поселенцы поселились! Главы правительств обменивались звонками через океан, словно поселились снова на Острове Свободы несколько дивизий, посажены ракетные установки, перекрывающие атомным сектором пол-Америки м развешаны над ней спутники наведения ракет... Поселенцы вели себя в этой свистопляске достойно и твердо. Лишенные поддержки половины даже своего народа, парламента и правительства, они самим своим бесстрашием держали юнцов Салаха на почтительном расстоянии. Наблюдая их, Салах невольно отметил огромную разницу между этими евреями и сияющими идиотским восторгом еврейскими комсомольцами с их искренней солидарностью с палестинцами, всем мировым сообществом в этом всемирном кризисе, с горячими рукопожатиями в "День земли" и их лозунгами "Шалом -- ахшав!" Салаха так и подмывало сказать им

с неповторимой русской интонацией: "Мир?! Сейча-ас..." Салах вдруг подумал тогда, что ни один нормальный народ ТАКУЮ землю без боя не отдаст, что ни одна нормальная страна, арабская или любая иная, никогда на впустит к себе в сложившемся виде их искусственный "палестинский народ" с его ТАКИМ лидером, такой "полицией" и такой "оппозицией", что никто его "народ" не любит, а страстно поддерживает только из метаисторической ненависти к евреям. Что перейди они завтра не то что с оркестром и знаменами, а со своими детьми, оружием и Арафатом израильскую границу В ЛЮБОМ НАПРАВЛЕНИИ, их встретили пулеметами и пушками, как встречали уже наученные их "миролюбием" бедуинский король и ливанцы... Все умные "палестинцы", все его арабские однокурсники по МГУ давно переехали в одну из арабских стран, давно на заслуженном отдыхе по всему арабскому миру, в Штатах и Канаде, вырастили детей, растят внуков, живут у себя на родине, пока он и его искусственно поддерживаемое благополучными богачами нищее воинство нищего сборища пытается отнять у чудом сохранившегося в Катастрофе крошечного народа его жалкий клочок земли, его древние города и могилы, его право на саму жизнь... Ни одна страна не пустит вооруженного откровенного врага в свои города-святыни. Требовать этого мировое сообщество может только от евреев. Если справедливая борьба палестинского народа кончится победой, если нас отделят от евреев и предоставят независимость, то рано или поздно неразличимая на карте мира земля должна кому-то приглянуться, что без отвернувшихся от его "народа" евреев защитить эту отнятую землю некому, что интифада способна озадачить только евреев, но даже не либеральнейшего из арабских правителей...

Тогда Салах решил, что эти зловредные мысли внушены ему еврейскими парапсихологоческими силами. Теперь же, когда он как раз приближался к долине, где густо дымился и чадил горящим мясом кортеж машин, он понял, что это был просто здаравый смысл.... Вокруг был толпа. Палестинцы привычно и яростно митинговали, жгли наскоро скроенные иракские флаги, но большинство жгло по давней привычке заготовленные впрок для всевозможных протестов израильские. Салах вынужден был остановиться. "Кого?" -- спросил он полицейского с автоматом, хотя из радио уже знал ответ. "Арафата, -- ответил тот.
– - Раис приехал сюда со всем правительством, чтобы выразить протест. А иракские парашютисты выжгли все машины огнеметами..." "А где же была охрана!? Там же элита наших сил!" "Кто же ожидал, что братья на такое способны? Ведь мы были единственные, кто поддержал Саддама в его войне в Заливе! Да и не успела охрана. Мы привыкли сначала выразить протест, а потом долго кидать камни в Магав. А это был не Магав..." " Они должны вернуться? " "Не знаю, хаджи... Они внезапно появились на вертолетах, сожгли город и кортеж и снова улетели." "Вы можете собрать сюда наших? Я попытаюсь организовать оборону. Надо заминировать дороги, надо..." Салах не успел кончить. Из-за гребня горы снова показались вертолеты. Шесть огромных советских монстров с ракетными кассетами. Все шесть полыхнули одновременно. В долине начался ад. Салах втиснулся под сидение, но видел головы пробегавших мимо десантников, добивавших демонстрантов из автоматов. Потом что-то засрежетало, мерседес качнулся и взмыл в небо на внешней подвеске одного из вертолетов. Заученным движением Салах подключил взрывное устройство к огромному заряду, покрывающему все днище машины. Но взрывать не спешил. Без всяких израильских парапсихологов мысли его мощно вернулись к безвозвратно потерянному, единственно спасительному варианту мирного договора -- евреи в своей стране, а палестинцы -- в своих бесчисленных арабских странах, не под эфемерной защитой полицейских Арафата, вообще, без вечно ноющего по всему миру омерзительно непредсказуемого на обе стороны провокатора и стяжателя, утопающего в богатстве правителя нищего искусственного образования, а каждый под защитой своей арабской армии, в мире, если не в союзе с израильской. Аллах, где был мой разум раньше?..Почему злейшим врагом моего народа я считал их "экстремиста" Ганди, а не сладких голубей из Мереца, оставивших нас сегодня один на один с саддамовским зверьем?

Вертолет осторожно опустил голубой мерседес на поляну у штабной палатки. Важный офицер приближался со свитой к богатому трофею. Он открыл дверь и встретился глазами с Салахом. Брови его насмешливо поднялись под надвинутым на лоб беретом,усы приподнялись в зловещем оскале. "Добро пожаловать в нашу Палестину, брат", -- улыбнулся Салах и нажал кнопку. Это был первый день второго этапа борьбы народа Палестины за независимость, -подумал бы Салах, если бы ему было чем думать...

x x x

Андрей Сергеев, химик из полуразвалившегося российского академического института оторвался от письма с привычным обращением "Привет, Артур." Он привык получать письмы с горькими жалобами и писать о своих бедах в непредсказуемой стране. Их партийный директор давно возвысился до криминальных авторитетов и проводил время где-то рядом с Артуром, на Кипре. Дважды в него стреляли конкуренты. К науке он и в советские времена имел очень отдаленное отношение, а после прихода антисоветской власти поделил со своими партийно-комсомольскими подельщиками общенародную собсвенность, набил ею свой сейф за границей и стал баллотироваться в народные избранники. Но проявил свойственный настоящему коммунисту гумманизм и остался коспонсором родного института. При встрече с Андреем он с партийной демократичностью подавал руку под напряженным взглядом телохранителей и напоминал: "Внедрение, внедрение и внедрение, доктор Сергеев. Как трудно доходят прописные истины до этих бывших советских ученых. Совковая у вас психология, профессор..." Но минимальную зарплату сотрудникам платил от щедрот своих, демократ российский, надежда свободного мира... Обо всем этом надо было написать Артуру, но теперь это уже точно письмо на тот свет. Впрочем, он думал так же, когда Артур уехал в Израиль. Андрея вспомнил красный бархат комнаты партбюро. Партийный директор робко жался где-то в углу. Незнакомый вкрадчивый молодой человек расспрашивал о дружбе ученых и намекнул, что не в интересах Андрея поддерживать связи с лучшим другом. "Мы вас очень ценим, Андрей Иванович, не хотелось бы с вами расстаться..." Но уже через несколько месяцев вот такие вкрадчивые товарищи опасливо выглядывали из-за портьер своего главного здания на свержение толпой их кумира. Железный Феликс упал. Русский Израиль, затаивший дыхание у экранов телевизоров под бесконечное "Лебединое озеро", наконец хлынул на улицы праздновать победу антикоммунистической революции 1991. Артур получил восторженное письмо о долгожданной свободе. В ответ Андрей узнал о долгожданном воссоединении друга со своим народом, но это было странное письмо, словно после цензуры, словно автор ни слову не верил из написанного. И только с третьего послания Артур разговорился:

"Я не стану переубеждать вас, Артур, -- говорила мне пожилая дама, поставленная на оказание психологической поддержки олим -- репатриантам.
– - Я обращаюсь к вам, Аллочка. Я не чувствую контакта с вашим Артуром. Он зациклен на своей необходимости новой родине, озабочен проблемой реализации своих проектов, особенно оборонных. Это похвально, но катастрофически опасно для вашей семьи. Вы всего неделю в стране, вы ничего о ней не знаете, а я знаю, я много лет боролась за ваше право покинуть Союз и обрести родину здесь. И я вам говорю, Аллочка, убедите его, что он ни-ко-му здесь не нужен и ни-ког-да не будет нужен в прежнем качестве. Пусть немедленно забудет английский, забудет свою научную биографию, учит иврит, пытается освоить хоть какую-нибудь профессию, позволяющую ему кормить свою семью, приобщится к родной религии и культуре. И вы будете счастливы на своей истинной родине. Тот период, когда вам платят за право учить язык очень скоро кончится. Наступят будни, а будни здесь без работы и без языка -- ад!"

Она оказалась права, но забыла упомянуть самое страшное. Знающий свое дело садист никогда не разместит грешников в аду с кипящими для всех поровну котлами, в аду, каким был для нас с тобой Союз. Он поселит их в раю, только на входе в рай он прежде всего отрежет птице оба крыла и обе ноги. Продолжая осозновать себя птицей, созданной Всевышним для свободного полета, она отныне может только успешно или безуспешно учиться пресмыкаться. Встречая подобных ей но крылатых райских птиц, обезкрыльенная пытается им петь, как поют на ветках райских деревьев они, но в ответ райские птицы перестают заливаться трелями и, оскалив волчьи зубы, шипят по змеиному: терпение! Мы тоже пресмыкались, пока не отросли новые крылья и ноги. А ты сразу хочешь летать как мы? Без нашей порции дерьма? Да ни-ког-да! Наша птица отползает, и снова она в райском саду, полном порхающих, парящих и просто поющих на цветущих деревьях птиц...И,что самое интересное, Андрей, этой психологине мы в конце концов поверили. Она оказалась права: пресмыкаться можно научиться, и быть при этом счастливым, особенно глядя на других обескрыльенных. Это и есть алия -- репатриация, освобождение от галута -- необходимости жить среди презренных гоев, а не со своим народом. Увы, Андрей, я не научился. Я не воспринял такой рай как свою наконец-то, стараниями и страданиями психологини, обретенную родину. Я не воспринял райских птиц своим народом. Мы с тобой много говорили об особенностях евреев, мы сходились, что еврей не может быть пьяницей, убийцей, даже хулиганом. В нашем с тобой кругу слово еврей почти всегда означало умного, интеллигентного и, главное, порядочного человека. Здесь же евреев практически не видно. Самое удивительное явление, с которым я никак не ожидал столкнуться в Израиле это антисемитизм, если я и мне подобные -- евреи. Он тут, пожалуй, страшнее, чем в Союзе. И если сефарды -- арабские евреи, которых тут называют марокканцами, не любят нас чисто этнически, как, скажем, у нас в Москве относятся к кавказцам или к цыганам, то левые ашкиназы -- как образованные русские типа Шифаревича, Распутина, Белова -- вежливо-презрительно. А поскольку именно они определяют судьбу академаим, включая ученых, владеют средствами массовой информации и вообще у власти при любом правительстве, то ничего не зависит от наших индивидуальных достоинств или пороков: жид он и есть жид. Здесь не стали изобретать новых слов -- русский означает то же, что в царской России жид. В отличие от советского антисемитизма, израильский -- откровенно государственный. здесь не берут на престижную работу на законном основании, здесь министр по телевидению может проповедывать антисемитизм. Какой же мой народ и какую свою родину я тут нашел? Но и там, у вас мне нет места. Возврата мне нет: я потерял не только гражданство, работу, прописку, но свое доброе имя. А нашел существование вечного бомжа, которое вели в Союзе только неизлечимые алкаши, но с той разницей, что они какую-то работу да найти могли, но не хотели, я же хочу уже любую, но нет никакой. Только ежедневное изнурительное безделие и пособие для нищенского бытия... Безделие особенно невыносимо, если ты знаешь, что в это же время твоя такая умная, нежная, образованная, культурная и красивая жена убирает чужие квартиры под бдительным оком полубезграмотной заплывшей от безделия жиром стервы. Я никогда не мог понять природу слепой классовой ненависти. Теперь -- понимаю. Я потерял здесь не только родину, профессию, репутацию, я потерял самое дорогое, что имел в моей жизни, ради чего ринулся за рубеж -- мою Аллочку. От непосильной работы и постоянного ежедневного унижения у нее огрубели не только руки музыканта, огрубела душа. Она пытается любить меня как прежде, но не может и не сможет уже никогда. Я -- мужчина, я должен быть добытчиком! Работать должен я, а не она... А ты знаешь, что мне сказал руководитель ИХ института, когда выслушал все о нашем растворителе и о моих доработках уже здесь, в Израиле? "You would never and nowhere be engaged to. You are overqualified for..." Иными словами -- конкуренции не потерпим...

Но -- из последнего письма:

В конце концов, мне не на что жаловаться и не о чем сожалеть. Да, я потерял профессию и любимое дело. Но мы-то с тобой знаем, что и на родине вещество, которое НЕВОЗМОЖНО НИ ПРОИЗВОДИТЬ НИ ДАЖЕ ИСПЫТАТЬ рано или поздно будет объявлено никчемным... В его уникальные возможности и экстремальную необходимость в случае нападения из космоса поверить могли только советские военные, готовившиеся к звездным войнам. Все прочие мои проекты здесь воспринимались вежливо, доброжелательно и отрицательно, в смысле единственного, что меня интересовало -- оплаты моего труда. В результате я вынужден навязывать людям словари. Но это дает мне средства для относительно достойного образа жизни в бытовом отношении. Я живу в квартире, о которой не смел и мечтать на родине, на берегу теплого моря, к которому я мог себе позволить поехать раз в два-три года. Я свободен от очередей и дефицита, сыт, одет, имею решительно все, что нужно человеку для комфорта. Свет не гаснет, вода идет всегда, телефон исправен, изобилие в магазинах по доступным мне ценам, непьющий неагрессивный народ, хороший иврит у Аллы и детей. Сын служит в еврейской армии. Как ты знаешь, мы побывали за границей, в Египте, убедились, что там даже хуже, чем было у нас в Союзе, что уж говорить о нашем благословенном Израиле, который я конечно же искренне считаю сегодня своей единственной родиной, за которую готов отдать жизнь. Я понял, что далеко не все правильно, о чем я писал тебе когда-то, что большинство обид не по адресу, что не мы построили и защитили пригласившую нас страну. Более того, большую часть жизни люди моего поколения активно или пассивно боролись против Израиля, как граждане его стратегического врага -СССР. А нас этим ни разу этим не попрекнули, даже бывших создателей смертельно опасного дла Израиля оружия, которое мы предоставляли арабам. Положа руку на сердце, неужели я бы отказался работать над нашим сольвентом, если бы знал достоверно, что он предназначен именно против Израиля? Просто повезло, что мне пришел в голову именно этот тип боевого вещества, а не применимый против тех, среди кого я живу, всех этих детишек, так похожих на меня в детстве. Мне ли обижаться? Кстати, постоянно чувствуя свою вину, я изобрел здесь ПРИМЕНИМЫЙ вариант сольвента и неоднократно предлагал его местным генералам. Меня вежливо благодарили, но ни шекеля на разработку не дали. А потом я узнал, что формулу со всеми моими выкладками и результататми первичных испытаний один из моих генералов просто потерял, в чем спокойно признался... Я не удивляюсь и не обижаюсь