Чтение онлайн

Он затолкал письмо в карман жилета, где его легко будет найти, и присоединился к Помазку, замершему в нескольких шагах от края дороги. В момент ее пересечения солдаты, конечно, могли разглядеть сквозь туман два смутных силуэта, но, к счастью, этого не случилось. Через минуту Сент-Ив и его провожатый скрылись из вида. Помазок пробормотал что-то неразборчивое, указал назад, на север — на секунду мелькнули бивак и неясные тени возле него, — а потом шмыгнул в подлесок со стороны Хитфилда.

Сент-Ив для пробы отодвинул свой шлем от уха, и мгновенно, словно пространство его разума заняла готовая иллюзия, к нему пришло странное ощущение, что он оказался на костюмированном балу. Он никогда не любил танцевать и ненавидел маскарадные костюмы, но сейчас возликовал от самой мысли покружиться на паркете бальной залы. Он увидел, как приближается

Элис, хотя она была лишь привидением, что его совершенно не удивило. Она несла стакан пунша и словно плыла к нему по шевелящемуся ковру из листьев. Сквозь нее он видел лесной кустарник, и позади нее клубился, словно дым, жуткий белый туман. Что-то случилось с ее лицом. Оно таяло, будто воск на огне.

Сент-Ив дернул шлем обратно, крепко прижимая ладони к ушам. Теперь не было ни Элис, ни маскарада. Безумие просочилось внутрь, как летучий яд, лишь только распахнулась дверь, а затем испарилось, когда дверь захлопнулась. Однако, несмотря даже на шлем, Сент-Иву казалось, что на краю его сознания поселилась какая-то тварь, пока поддающаяся контролю, но напрягающаяся, чтобы освободиться из пут. И чем ближе подходили они к городку, тем настойчивей становилось это ощущение. В голове начали звучать тихие, мурлычущие голоса, нараставшие и стихавшие, подобно освежающему ветру. Совершенно отчетливо ему слышался голос матери, говорившей что-то о пианино. Он вообразил себя счастливым, сидящим на полу гостиной дома своего детства в штанишках до колен, следящим за волчком, который дрожит и клонится в кружении, и его жужжание отчетливо звучало в ушах.

Возникла мысль, что шлем не так уж и важен, что без него можно как-то обойтись. Помазок выглядел достаточно здравомыслящим. Сент-Ив заставил себя начать умственный поединок, припоминая алгебраические задачи, выводя лемму Евклида, вырисовывая простые числа, падающие, как кости домино. Он складывал их, пока они возникали, вычисляя суммы. В стройные колонки цифр внезапно ворвался звон колокола, затем умолк, сменившись звуками скрипки, скрипка обернулась смехом, числа в его уме разлетались в стороны, как пух одуванчика. Он вынудил себя думать об Элис, о себе, уехавшем в Шотландию с бесплодной миссией, пока она путешествовала на юг, возможно навстречу своей гибели.

Ветка куста у тропинки хлестнула Сент-Ива по лицу, окончательно отрезвив. Впереди между редеющими деревьями он увидел коттедж, узнал синие ставни. За ним тянулась обширная поляна, по которой городок и получил свое название. Помазок провел Сент-Ива прямо к дому племянницы Элис, несмотря на его отдаленность: он явно достаточно хорошо знал дорогу.

Теперь низкорослый провожатый стоял чуть впереди, прижав палец к губам.

Туман сгущался, и это не было игрой воображения. Сент-Ив обонял его, видел влагу на каменных стенах, мокрые листья. Вспомнилась почему-то юношеская поездка в Лайм-Реджис, а потом просторы побережья живописно всплыли в тумане, словно картинки волшебного фонаря. Он потянулся, чтобы коснуться их, полагая, что сумеет даже удержать, и было так печально, что они прошли сквозь его пальцы.

Помазок ухмыльнулся, словно наслаждаясь измененным состоянием сознания Сент-Ива, а потом сунул пальцы в рот, свистнул, и из тумана появилась Элис, вовсе не призрак, но во плоти, идущая медленно, словно под гипнозом. Взгляд ее был устремлен куда-то в пространство, словно она рассматривала нечто ведомое только небесам. Ее вид немедленно заставил Сент-Ива очнуться. Следом за Элис шел человек в асбестовом шлеме, держа ее сзади за платье.

Затем она явно увидела Сент-Ива, потому что затрясла головой, словно пытаясь сбросить паутину, и уставилась на его лицо в очевидном изумлении. Такое частичное возвращение в мир бодрствования буквально выбило ее из колеи — Элис качнулась вперед, чуть не упав ничком. Мужчина, шедший позади, снова поставил ее на ноги. Сент-Ив узнал его — это был не кто иной, как Сэм Бёрк, Коробейник, в своем заношенном твиде.

Помазок вдруг скользнул вперед, мимо Сент-Ива, его свободная рука по-змеиному быстро исчезла в жилете Сент-Ива и вынырнула с пистолетом. Негодяй отступил назад, пожав плечами:

— Пойдет за три гинеи.

Из-за угла дома показался третий человек, правая рука которого висела на перевязи. В левой руке он держал пистолет, который нацелил на Элис, предупреждая именно Сент-Ива, так как рассудок, видимо, снова покинул женщину и она была безразлична к угрозе.

Волна гнева смыла морок с сознания профессора,

и он, рванувшись вперед, отвесил захваченному врасплох Помазку тыльной стороной ладони жестокий удар, бросивший того навзничь. Пистолет вылетел из руки мелкорослого негодяя, но Сент-Ив не обратил на это внимания. Он мгновенно сорвал с Помазка защитный колпак и сунул его себе за пояс, а потом, ухватив мерзавца за горло правой рукой, оторвал его от земли, так что тот повис, брыкаясь, открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды. Однорукий всё еще целился в Элис. Теперь он подошел совсем близко, кивая Сент-Иву, и в этот момент стало ясно, что стрельбы не будет. Пистолет был блефом.

Сент-Ив сделал внезапный выпад, продолжая удерживать Помазка на весу — прижатый к груди, тот кусался и вырывался, из рта его раздавалось низкое невнятное бормотание. Крутанувшись на правой ноге, Сент-Ив с разворота швырнул Помазка, словно мешок с картошкой, в человека с пистолетом, и те повалились друг на друга. В ту же минуту Сент-Ив выхватил из кармана жилета свое письмо, в два прыжка добрался до Элис, выдернул шапку Помазка из-за пояса, упрятал внутрь письмо и обеими руками натянул на голову жены защитный головной убор. Далее следовало разобраться с Коробейником, но тот опередил Сент-Ива — напрыгнул сбоку, повалил на спину и принялся кулаками молотить его по голове.

Профессор извернулся, пнул нападавшего, но тот цепко, словно исполинский клещ, впился ему в плечо и поволок к коттеджу. Сент-Ив слышал, как Элис кричит что-то — не безумное, а вполне внятное, — и заорал в ответ: «Беги! Беги!» во всю мощь своего голоса, вонзая в горло Коробейника пальцы и сдавливая его гортань. А затем шапка Сент-Ива слетела прочь и в ушах его загремел торжествующий хор. Пиликанье скрипки, дикий хохот, какофония пронзительных звуков. Потом выстрел, до ужаса близко, и он, на миг придя в себя, увидел бегущую Элис и однорукого, целящегося в нее. Сент-Ив взглянул на человека, которого душил, и с ужасом различил искаженное лицо собственного отца.

После падения на пол гостиной Элис пришла в себя на удивление быстро, мы, конечно, бросились к ней, подняли и устроили в кресле. Некоторое время она сидела с закрытыми глазами, стараясь отдышаться и обрести чувство реальности, по-прежнему стискивая в руках шапку. Когда ее глаза снова открылись, их выражение стало более спокойным, словно к ней вернулся боевой дух, а тело обрело связь с разумом. Она достала из шапки смятый клочок бумаги и гневно отшвырнула головной убор в угол комнаты.

Табби сходил на кухню, чтобы принести Элис чаю. Она с благодарностью выпила чай, а затем, после недолгой передышки, радостно осушила стакан портвейна. Поблагодарив нас обоих, она стала выглядеть несколько здоровее, но ничуть не счастливее.

— Мы весь день дожидались известия от Сент-Ива, — встревоженно сообщил я.

— У меня тут есть известие, — сказала она, — но в нем ничего хорошего.

Безумие, владевшее Элис последние три дня, ослабело, когда Сент-Ив надел на нее асбестовый шлем, и полностью испарилось, когда она выбралась из окрестностей Хитфилда. Само безумие, она припоминала, было отчасти чудесно, отчасти ужасно, но память о нем быстро тускнела, будто о сне наяву, теперь оно казалось только воспоминанием о воспоминании.

Когда всё это началось, они с Сидни гуляли по городку, охваченному лихорадкой весенней Кукушечьей ярмарки. Улицы были запружены народом, многие, в соответствующих одеяниях, изображали святого Ричарда, повсюду стояли праздничные палатки — словом, изрядная потеха, которую даже погода не могла испортить. Легендарная птица, выглядевшая как крупный голубь, с преувеличенно ярким оперением, красовалась на всех витринах. Элис и Сидни остановились перед одной такой птичкой, а затем внезапно, без всякого предупреждения, хотя Элис смутно вспоминала что-то вроде пронзительного вопля, мир, по ее словам, «накренился». В одно мгновение веселье праздничного дня обернулось хаосом. Она обнаружила себя сидящей на дороге со странной уверенностью, что она и есть настоящее воплощение кукушки Хитфилда. Она помнила, что кудахтала громко, на всю улицу — не хохотала, понимаете, а кудахтала, как наседка в гнезде, — убежденная, что ее платье соткано из перьев, а не из мериносовой шерсти.