Главный подозреваемый
Шрифт:
– Рома, обещай мне, что ты никогда не будешь разговаривать с этим ужасным человеком. Обещай, что ты будешь его за версту обходить. А если он к тебе посмеет подойти, то сразу нам скажешь.
Пришлось пообещать, по пунктам.
Выполнение обещания далось мне без малейших усилий. Мы же почти не виделись, хоть и жили в пределах прямой видимости. Но это же Москва, обычное дело. Так что когда предки приставали ко мне, а у них на этом какой-то странный пунктик был, я с чистой совестью отвечал: ни-ни. Если бы не эти их напоминания, я бы о нем вовсе забыл, а так невольно следил за ним, не с большим, но все же интересом – что в нем такого ужасного? Ничего такого не обнаружил. Более того, все наши в доме относились к нему по-доброму, даже бабка Пелагея,
Да! Забыл сказать. Как водится, о самом главном. Я ведь почему так точно время его приезда запомнил? Потому что родители после этого в дом ни ногой, буквально. Окончательно в поместье перебрались. Я поначалу подивился, потому что мама все любит контролировать, а для нее все – это я. А тут они меня одного в квартире оставили, не мог же я каждый день в поместье ездить, это даже мама понимала. Подумал: старые совсем стали. Но потом как-то подслушал их разговор: «Не хочу одним воздухом с ним дышать!» Чем это, думаю, он так им досадил, что ненависть к нему пересилила их патологическую заботу обо мне? Выяснять, естественно, не стал, чтобы ненароком не утратить долгожданной свободы.
В общем, так получилось, что за год мы с Соседом действительно не разговаривали, даже в объеме здрасте – до свидания. Кроме одного раза, который почти точь-в-точь повторял первый. Опять я бежал на занятия, а он стоял у двери, вставляя в нее ключ. Только это была другая квартира, двенадцатая, напротив нашей. Там раньше бабка Клеопатра жила, но она полгода уж как съехала, в смысле из квартиры, а не с катушек, а потом там ремонт шел.
– Привет, Роман, – сказал Сосед, обернувшись. – Вот решил повыше перебраться. Будем теперь дверь в дверь жить.
– Здрасте, – отвечаю и быстренько-быстренько вниз, не из-за обещания маме, а потому что опаздывал.
– Молодец, – донеслось в спину, – растешь. Еще полгода и научишься останавливаться при ответе.
Обычное взрослое занудство.
В ближайшую пятницу, за ужином в поместье, рассказал родителям об этом случае, опять же не из-за обещания, а чтобы заполнить вакуум разговора. Что тут началось!
– Так вот кто Клеопатру в богадельню сплавил! – закричал отец и шваркнул кулаком по столу, так что тарелки подскочили.
Мама на это ноль внимания. Сама воскликнула:
– Он выжигает все вокруг себя! Он оставляет после себя мертвое пространство.
И вдруг заплакала. Отец к ней бросился, успокаивая. И я, конечно, тоже. Не могу видеть, как мама плачет. Мне самому от этого плакать хочется, как маленькому. А мама вцепилась в меня, прижала к себе и только повторяла: «Мне страшно, мне страшно». Еле успокоили. Я уж и сам не рад был, что разговор этот начал и о Соседе упомянул. Больше я так не делал.
Тем более что родители неправы были. Никто бабку Клеопатру никуда не сплавлял, ни в какую богадельню или хоспис. Я это точно знаю, потому что она перед переездом попросила меня немного помочь ей со сборами. У нее же вся квартира была антиквариатом забита, всякие вазы да статуэтки стояли даже там, где их никто разглядеть не мог, вот я и доставал. Бабка Клеопатра все время что-то говорила по своему обыкновению, я особо не вслушивался, но одну фразу запомнил, потому что она ее три раза повторила, слово в слово. «Я рада, что в санаторий переезжаю. Там и уход, и общество приличное, много знакомых, нам будет, о чем поговорить». Я помню, тогда еще усмехнулся про себя: диагноз! Но потом сообразил, что не диагноз, это она мне для надежности в голову вбивала, чтобы я родителям передал. Я, конечно, передал, мне не трудно. И родители восприняли эту информацию с пониманием: неправильно в ее возрасте одной, мало ли что, а там врачи и медсестры всегда под боком, и пообщаться есть с кем, не в четырех стенах одной сидеть. А теперь вдруг взъелись. Но ничего же не изменилось! Их не поймешь.
Так мы и жили
с Соседом как на разных планетах, но в последнюю неделю, в его последнюю неделю все вдруг резко изменилось. Я утром в понедельник сдал последний экзамен, родители, правда, об этом не знали, думали, у меня еще один остался, в пятницу. Но я по нему автомат получил, а им не сказал, даже нарочно зачетку дома забыл, на маму иногда и даже не иногда находит, вдруг начинает в рюкзаке моем рыться, все проверять. Еще поныл немножко, что вот-де консультации назначили, целых две, которые не пропустить, придется теперь в Москве торчать, а не готовиться к экзамену в поместье, как все нормальные люди.Я шел домой, строя планы на всю неделю, неделю абсолютной свободы, которая должна была закончиться тусой по поводу моего дня рождения. Моего первого настоящего дня рождения, потому что все предшествующие не в счет. Их просто не было. В нашей семье это был день поминовения, или поминания, никак не могу запомнить, сестры моей Юлии, которая в этот единственный день выходила из небытия и заслоняла для родителей свет их очей, то есть меня. Этот день был посвящен только ей, кладбище, церковь, слезы и все такое прочее, а для меня, естественно, ничего, никаких детских праздников или хотя бы торта со свечками. Подарки, правда, были, но не в этот день, и поэтому ощущения праздника не возникало.
Но в этом году я твердо настоял на своем. Несмотря ни на что. У Юлечки круглая дата! Ну так и у меня круглая дата. Мама даже всплакнула, но я это проигнорировал. Я мамины слезы хорошо разбираю. Когда ей плохо – это одно, а когда она хочет от меня чего-то добиться – это другое. Если честно, уперся я не из-за дня рождения. Потусить с друзьями можно было в любой другой день, я ж теперь сам себе хозяин. Но родители наотрез отказались купить мне машину. Хоть бы для виду сказали, что там денег нет или еще что-нибудь такое же объективное, так ведь нет! То есть деньги-то как раз есть, разумных причин для отказа нет. Стеной встали. Вот я и решил их немного наказать и поддавить, вдруг одумаются. Хотя вряд ли.
Не то чтобы машина была мне так уж нужна. В университет мне удобнее на метро ездить, в поместье, конечно, удобнее на машине, но на электричке быстрее, у меня на этот счет богатая статистика имеется. Я еще с первых классов стал записывать время в пути, когда мы с отцом на машине в поместье ездили, он все посмеивался надо мной, но потом, летом после десятого класса, я все эти данные обработал и представил ему в виде таблиц и графиков с раскладкой по времени суток, дням недели и месяцам, со средними значениями и стандартными отклонениями. Отец тогда уважительно посмотрел на меня, едва ли не первый раз в жизни уважительно, так что не зря горбатился. Но мне же не только его уважение нужно. У всех пацанов уже колеса есть, один я как лох на метро езжу. Они делают вид, что не замечают, но я же чувствую… Опять же девушки, вернее, одна… Но это к делу не относится.
Выхожу из лифта на нашем этаже и нос к носу сталкиваюсь с Соседом. Посторонился, уступая ему дорогу, но он не поспешил войти в лифт, а ступил в ту же сторону, что и я, и остановился, вроде как в растерянности. Я тоже остановился, это лучшая тактика, когда два человека разойтись не могут.
– Привет, Роман, – сказал Сосед.
– Здравствуйте, – отвечаю и рукой на открытую дверь лифта показываю, – проходите, пожалуйста.
Сосед посмотрел на меня каким-то ошалелым взглядом, видно, добил я его своим «пожалуйста». Но не с места не сдвинулся. И говорит:
– Слышал, день рождения у тебя скоро.
Я удивился: он кого он мог это слышать? Но демонстративно вежливо отвечаю:
– Да, через три дня, спасибо.
– И сколько исполняется?
– Сколько есть, все мои, – показываю, что разговор начинает мне надоедать, но по-прежнему с маской «воспитанного мальчика», она мне лучше всего удается.
– Понятно, восемнадцать, – кивает Сосед.
– Двадцать! – не сдержался я.
Сосед надолго завис. Потом как-то сдавленно сказал: