Гибель Византии
Шрифт:
— Сойди с дороги, мусульманин, — Лодовико брезгливо отстранил его. — Я, быть может, негодяй из негодяев, но от веры предков никогда не отступлюсь.
— Тебе необязательно делать это. Я перешел к мусульманам потому, что разуверился в ценностях, которые превозносят наши лицемерные святоши. Если ты поклянешься достойно служить паше, никто и не вспомнит, что ты христианин.
— Зато я буду помнить об этом всегда, — холодно ответил Лодовико и, оттолкнув бея плечом, быстро пошел прочь.
— Жаль, очень жаль, — донеслось до него вслед.
Легким, стремительным шагом Лодовико отмахал
Генуэзец невольно сбавил шаг. Фигура не шевелилась. Бросая по сторонам быстрые цепкие взгляды, Лодовико пошел вперед, держа руку на рукояти сабли.
«Засада?» — лихорадочно думал он. — «Проделки Мустафа-бея? Навряд ли. Да и кто мог признать меня в костюме сипаха?»
Пройдя еще несколько шагов, он всмотрелся и вздохнул с облегчением: по одежде он распознал в стоящем перед ним человеке бродячего дервиша, одного из тех, кто в великом множестве сопровождал армию султана.
— Отойди с дороги, старик, — по-турецки произнес он. — Не мешай воину Аллаха идти своим путем.
— Ты уже отходил свое, предатель, — послышалась в ответ итальянская речь.
— Долго же мне пришлось искать встречи с тобой!
Генуэзец на мгновение оторопел, затем быстро выхватил саблю из ножен. Старик перехватил свою палку обеими руками и держа её наперевес, двинулся навстречу генуэзцу. Завязался бой, короткий и необычный. Как ни старался Лодовико дотянуться саблей до противника, клинок каждый раз встречался с ловко подставленной под удар палкой. Как железо крепкое дерево крошилось в щепы, но ломаться, похоже, не собиралось. После очередного удара старик перехватил посох за широкий конец и с силой опустил его на основание клинка. Раздался короткий звон; сломанное лезвие, кувыркаясь в полете, исчезло в темноте.
Лодовико отбросил оставшийся в руке бесполезный обломок и выхватил кинжал. Точно так же поступил и дервиш. Держа оружие в полусогнутых руках, они некоторое время кружили друг против друга.
Наконец старик, выкрикнув нечто неразборчивое, прыгнул вперед. Лодовико быстро присел, выбрасывая руку с кинжалом навстречу летящему телу. Его удар не достиг цели — еще в полете противник успел наотмашь хватить лезвием по вытянутой руке. Острая боль в предплечье от режущего удара едва не заставила генуэзца выронить оружие. Перехватив кинжал левой рукой, он в свою очередь набросился на врага, но тот ловко уклонился от столкновения. Противники вновь закружили друг против друга, как пара дерущихся скорпионов.
Кровь обильно текла из раны; силы быстро покидали Лодовико. Он уже понял, что перед ним — один из самых жестоких и преданных слуг Феофана, но ни звать на помощь, ни просить пощады он не собирался. Сословная гордость и понятие дворянской чести не позволяли ему признать свое поражение. Да и чем этот поединок отличен от дуэли, где жизнь и смерть бойца всецело находятся в его собственных
руках?Собрав всю волю в кулак, Бертруччо еще раз попытался дотянуться до врага. Промахнулся и тут же почувствовал у себя в боку обжигающую боль от удара. Генуэзец коротко всхлипнул, рухнул на колени и через несколько мгновений тяжело осел на землю.
«Я убит? Да, убит!» — он чувствовал, как горячая кровь затапливает внутренние полости его тела. — «Пусть так, но дело свое успел выполнить!»
Ангел приблизился к нему, наступил на еще сжимающую кинжал руку и прислушался. Из груди умирающего с короткими всхлипами вылетали слова:
— ….исповедаться…. последнее утешение…. священника мне….
— Обойдешься без святого причастия, иуда, — жёстко улыбаясь, произнёс византиец.
Он наклонился и острым лезвием наотмашь полоснул врага по открытому горлу.
— Больше ты не сможешь вредить нам.
ГЛАВА XXXVI
Растянув в подобострастной улыбке уголки своего жабьего рта, Шахабеддин бочком зашел в опочивальню султана, низко поклонился и сложил руки на животе. Мехмед принял евнуха нелюбезно.
— Ты тоже пришел уговаривать меня? — закричал он, как только коротышка переступил порог.
Главный смотритель гарема принял удивленный вид.
— Я не понимаю, повелитель.
Мехмед швырнул подушкой в большую китайскую вазу. Ваза опрокинулась и раскололась на несколько кусков.
— Час назад я прогнал целую делегацию пашей и санджак-беев. Эти наглецы долго юлили и хитрили, но я знаю, цель была у них одна: принудить меня вернуть войска обратно.
Напускное удивление на лице евнуха сменилось маской легкой обиды.
— Разве я когда-нибудь давал своему господину повод считать себя замешанным в придворных интригах?
— О нет, почтенный Шахабеддин! Святость ореолом окружает твое жирное тело, — съязвил султан и отвернулся в сторону.
Главный евнух смущенно откашлялся.
— Зачем ты пришёл? Говори!
— Если бы я осмелился произнести свои мысли вслух….
— Все только и делают, что произносят свои мысли вслух! Что вам всем нужно? Оставьте меня в покое! Мне надоело видеть вокруг себя одни унылые физиономии.
— Молодой повелитель может развлечь себя, — намекнул смотритель гарема.
— Меня тошнит от голых тел!
Мехмед вскочил и заходил по зале, пинками отшвыривая с дороги светильники, вазы, столики со снедью и напитками.
— Одни уговаривают меня снять осаду, другие — несмотря ни на что штурмовать стены. Каждый тянет одеяло на себя, забывая, что я единственный, кто имеет право принимать решение.
Он наподдал ногой ещё одной подушке и с размаху опустился на софу.
— Кончится тем, что я прикажу казнить и тех и других, — угрюмо заключил он и перевел тяжёлый взгляд на евнуха.
— Ну, чего ты ждешь?
— Мой повелитель….?
— Выкладывай свои мысли. Ведь ты за этим сюда явился?
Шахабеддин шумно вздохнул и развел руками в стороны.
— Я всего лишь хотел предложить своему господину вызвать ромейского царя на переговоры.
— Для чего? Чтобы сделаться посмешищем в глазах всего мира?