Чтение онлайн

Коростель не любит отрываться от земли, хотя у него и крылья, и все как положено. О нем говорят: перелетная птица, а какая он перелетная птица, когда он даже перелеты совершает пешком, перелетая разве что через моря и реки?

Поглядели бы вы на него, когда он возвращается в родные места. Он выходит из Африки и идет через всю Европу, через многие страны, через поля и леса…

— Эй, пехота! — кричат ему с высоты. — Веселей шагай, догоняй авиацию!

Это птицы называют себя авиацией, потому что они, видите ли, умеют летать. Коростель тоже умеет летать, но он предпочитает ходить в пехоте.

Так ему интересней, потому что много ли увидишь с высоты? А здесь, на земле, чего только не увидишь!

И он идет, глазея по сторонам, — честно говоря, земля ему нравится больше, чем небо. Вот стрижи, например, никогда не садятся на землю, стрижи выбирают мест повыше, поближе к небу, подальше от земли. Стрижам очень трудно взлететь с земли, поэтому они стараются держаться повыше, понимая, что второй раз уже не взлетишь.

А Коростель умеет взлетать, но ему просто не хочется. Может быть, это нехорошо, может быть, он плохая птица, но он любит землю, любит по ней шагать — через все эти страны, через Африку и Европу.

И когда он шагает по этой земле, среди запаха трав, когда вспоминает родные места, которые с каждым шагом ближе и ближе, он чувствует, как у него вырастают крылья — не те, которые даны ему по праву рождения, а другие крылья, которые нужно вышагать по земле, на что способна далеко не каждая птица.

Квакша — это царевна-лягушка, которой не нужно превращаться из лягушки в царевну, потому что она прекрасна и без того. Сверху она ярко-зеленая, снизу — из-желта-белая, а посредине черная полоса прекрасно оттеняет эту расцветку. Иногда она пепельно-голубая, иногда жемчужно-серая и даже коричневая, и все это очень праздничные цвета, подобранные с большим толком и вкусом. Вот поэтому Квакша выглядит царевной среди лягушек и выглядела бы царицей, если б не была такой маленькой.

Как настоящая царевна, Квакша обычно держится особняком, чтоб ее не спутали с другой какой-нибудь квакшей. На свете так много других квакш, что, того и гляди, тебя с кем-нибудь спутают. И это при самой роскошной расцветке. Ведь расцветок раз-два и обчелся, а квакш — поди сосчитай!.. Вот если бы в мире было наоборот: расцветок — поди сосчитай, а квакш — раз-два и обчелся!

Естественно, что Квакша держится особняком. И не просто держится, далеко не просто! Она приклеивается к листьям, да так ловко, что каждый лист может служить ей и полом, и потолком. Если светит солнышко, Квакша сидит на листе, а если дождь, она подлазит под лист и приклеивается к нему снизу. Можно, конечно, ее упрекнуть, что она слишком часто меняет позицию, но, с другой стороны, — разве погода не часто меняется? Вот так и получается: сегодня пол — завтра потолок.

Но зато когда светит солнышко… Вот тут-то Квакша может себя показать! И, спеша себя показать, она резво прыгает среди листвы кустов и деревьев. При этом она старается сесть поудачней, чтобы учесть каждый лучик, каждый листок. Потому что для нее и кусты, и деревья, и солнце, и весь этот мир — не более чем средство себя показать, не более чем фон для прекрасной царевны-лягушки.

Жук Большой Водолюб всеми признан большим водолюбом.

— Все мы вышли из воды, — говорит Большой Водолюб, припоминая те времена, когда все мы вышли из моря на сушу. — И пусть мы ушли далеко, пусть мы поднялись высоко, но мы не должны забывать о воде, которая дала нам ноги и крылья.

Жук

Большой Водолюб поднялся высоко, но плавать он почти разучился. Приходится больше летать. И пусть не говорят, что он оторвался от воды, хотя он, конечно, от нее оторвался; но пусть не говорят, что он оторвался от воды, потому что он вышел из воды — да, да, он, как и все, вышел из воды и не стесняется в этом признаться. Он всюду скажет, что он вышел из воды, что это вода дала ему крылья и что как бы высоко он ни взлетел… Конечно, он рад бы поплавать, но что делать — приходится больше летать. А уж он бы поплавал, так поплавал! Ведь не забывайте, что вышел он из воды…

О этот жук, этот Большой Водолюб! Недаром он слывет Большим Водолюбом!

Гремучие змеи любят между собой погреметь, но при этом дело никогда не доходит до яда. Яд — это для чужих, а между своими открытая схватка, пусть жестокая, но открытая. Не жалить втихомолку, а погреметь и разойтись — так поступают гремучие змеи.

А Кобра плюется ядом на расстоянии. Кто дальше плюнет, кто скорей попадет.

— А еще в очках! — говорят о Кобре, для пущей оскорбительности называя ее Очковой Змеей. — Нацепила очки и плюется.

Конечно, при таком поведении вроде очки не к лицу. А если к лицу очки, то не к лицу поведение.

Но, с другой стороны, когда плюешься на расстоянии, неплохо надеть очки.

А когда наденешь очки, как тут не плюнуть? Даже на расстоянии.

Саламандру назвали огненной, чтобы подчеркнуть, что она не боится огня, а она боится огня, ох как боится! Она худеет от солнца, а поправляется от дождя, для нее самый веселый прогноз — сплошная облачность, долговременные дожди… Она даже может умереть от жары и засушья…

И она умирает, несмотря на легенды о том, что саламандра своим телом способна погасить костер. Разве кто-нибудь может погасить костер своим телом?

О саламандре думают, что она может. И ее бросают в костер. И она умирает, саламандра, робкое земноводное существо, умирает не на земле, не в воде, а в огне…

Она умирает в ореоле легенд, которые возводят ее на костер, чтобы она могла жить — в легендах. [18]

По вечерам Малорот облачается в траур. Кончается день, а ему кажется, что кончается жизнь. Ведь и жизнь кончается так же, как день: сначала все ярко, светло, а потом постепенно темнеет. И Малорот теряет свои дневные пестрые краски, он погружается в ночь и облачается в ночь. И каждый закат кажется ему собственным, личным закатом: как будто сейчас вот закатится Малорот и покатится неизвестно куда, в неведомом направлении.

Какие могут быть у рыбы направления в океане? Особенно в темноте…