Чтение онлайн

– Кажется, ему не очень больно, – сказал кто-то из слушателей.

– Верно, – ответил Аркадейл. – Для этого и нужен острый скальпель – обсидиановый, если качественной стали не достать. Постепенность нарастания боли отсрочивает наступление шока, а иногда и предотвращает его.

«Просто я еще не пришел в себя после ударов по голове, вот в чем дело, – думал Ламорак, пока скальпель Аркадейла приближался к верхней части его обнаженного бедра. – Но ничего, попробую еще раз. У меня получится».

И он опять собрался с силами, но его концентрацию нарушило ледяное скольжение стального клинка сквозь плоть, пока Аркадейл делал второй надрез, параллельно

первому. Ощущение было странное – больно не было, как и говорил Аркадейл, однако по коже пошли мурашки, и Ламорак не без усилий настроил мыслевзор на серый туман, подавляющий всякие отвлечения снаружи. За его полупрозрачной стеной он принялся готовить новое нападение.

Третий надрез Аркадейла оказался продольным, он соединил середины двух предыдущих. Палач положил скальпель на поднос и взял с него другой нож, большой, с выраженным изгибом, и еще какой-то предмет, похожий на щипцы для жарки, и сказал:

– Вот сейчас наступает момент, когда вы должны начинать допрос.

Сердце у Ламорака ушло в пятки, выдернув его заодно из мыслевзора.

«Это же разделочный нож. Он собирается меня свежевать».

Щипцами Аркадейл приподнял кусочек его кожи на пересечении разрезов и длинными медленными движениями начал отделять ее от мяса. Кожа сходила легко, обнажая подергивающиеся мышечные волокна красного цвета с маслянисто-желтыми вкраплениями подкожного жира.

Ламорак подавил панику и усилием воли замедлил бешеный ритм сердца. Что-то начало подниматься из глубин его памяти, что-то насчет Шанны, Конноса и его семьи – какие-то серебряные сетки, которыми они закрывали себе голову. Надо было внимательно слушать изобретателя тогда, а не вертеться возле окна, принимая значительные позы. Но теперь поздно.

Он покосился на учеников, но тут же отмел эту идею: даже если он внушит одному-двум из них мысль напасть на своего наставника, на остальных сил все равно не хватит, и они скрутят первых. «Эх, зря я бросил колдовство», – с горечью подумал он.

Он перестал обучаться магии – вернее, променял ее на искусство фехтования, – когда впервые попал в Надземный мир, решив, что Приключения мечников всегда получаются смачнее и потому дольше живут на более устойчивом рынке вторичных продаж; вот и остался с парой грошовых трюков в запасе, зато с рельефной мускулатурой, от которой толку теперь как от пригоршни вареной лапши в драке.

И он задумался о том, как долго еще сможет строить хорошую мину при плохой игре, изображая героя; в конце концов, кому какое дело? Если ему суждено умереть в этом застенке, кубик и гравер у него в голове погибнут с ним вместе. Единственные, кто будет знать, как он умер – с честью или визжа и извиваясь от страха, словно трус, – это те, кто сидит сейчас здесь, в этом зале, а им плевать.

Он попытался собраться с силами для новой атаки на Аркадейла, но скольжение ножа под кожей выбивало его из равновесия. К тому же он понимал всю бессмысленность своей затеи: под этим костюмом у палача наверняка есть какой-то источник Потока, который помогает ему отбивать любые атаки, а потому, что бы он, Ламорак, ни делал, все будет бесполезно.

Аркадейл уже отпластовал солидный кусок его кожи и теперь, держа его за край, обращался к своим ученикам:

– Теперь вы оказываетесь перед выбором: если времени мало, то можно начать постепенно срезать мышцы, но осторожно, не затрагивая артерии и вены. Такая техника требует опыта, поэтому рекомендую заранее подобрать двух-трех индивидов, не пригодных ни для чего иного, и попрактиковаться на них, ибо малейшая ваша

ошибка приведет к обильному кровотечению у испытуемого, а оно, в свою очередь, к смерти. Постепенное превращение испытуемого в калеку – метод грубый, но его психологическое воздействие не сопоставимо по мощности ни с чем. Но если время терпит, можно прибегнуть к менее трудоемкой и более изысканной технике, дающей поразительные результаты.

И он взял со стола кусок сложенного пергамента и продемонстрировал его студентам:

– Соберите яйца какого-нибудь насекомого из тех, что живут роями или колониями, – идеально подходят осы, некоторые виды пауков, мух или, на худой конец, тараканов.

– О боже, – прошептал Ламорак и едва успел подавить рвотный рефлекс, как его сломанная нога напомнила о себе с новой силой.

– Затем просто насыпьте эти яйца на открывшиеся мускулы, а кожу пришейте на место, вот так, – сказал Аркадейл, берясь за дело. – Через несколько дней, когда из яиц начнут вылупляться личинки, ваш испытуемый сам будет молить вас о том, чтобы вы дали ему шанс рассказать все, что он знает.

Закончив пришивать лоскут кожи толстой грубой ниткой, он отряхнул руки.

– А теперь, – оживленно продолжил он, снова берясь за скальпель, – рассмотрим применение аналогичной техники в брюшной полости.

Я заглядываю за угол коридора, на другом конце которого двое с арбалетами стерегут дверь, и сосу костяшку пальца, разбитую о скулу стражника; на языке у меня вкус меди, а в голове одна мысль: кой черт подбил меня на эту глупость?

Видно, парни с арбалетами стоят там давно: они уже обо всем успели переговорить и теперь помалкивают. Вдруг один из них соскальзывает вдоль стены на пол и усаживается задницей на камень. Над его головой одинокая лампа висит на крюке, вбитом в каменную стену у притолоки.

У моего плеча раздается шепот Таланн:

– Ну что там?

Я, не оглядываясь, показываю ей два пальца.

– Мы справимся, – говорит она.

Справиться-то мы справимся, вопрос только в том, как подобраться к ним незаметно, чтобы они не успели нашпиговать нас сталью.

«Смелость, смелость и еще раз смелость». Кажется, это говорил Наполеон. Хотя какая разница кто, все равно как про меня сказано.

– Жди здесь.

Я беру из ее рук окованную железом дубинку, тяжеленную, словно палица, – мы забрали ее у стражника, которого оставили лежать в пустой камере с кляпом во рту. Мы не стали снимать с него доспехи – все равно ни мне, ни Таланн они бы не подошли.

– У тебя же есть метательные ножи?

Я качаю головой:

– Слишком далеко, к тому же парни в доспехах – надо метить в горло, а с такого расстояния силы броска не хватит, чтобы убить, даже если я попаду.

– А я умею делать много разных впечатляющих штук, – говорит Таланн.

– Конечно умеешь. Погоди, придет твое время.

– Кейн, – говорит она и кладет мне на плечо теплую ладонь, – всего пару ножей. Прошу тебя. Если не получится… если у нас не выйдет… не оставляй меня безоружной. Я… я не могу снова вернуться в камеру…

Я вспоминаю ее – голую, в луже дерьма, прикованную цепями к полу, и поневоле морщусь. От нее до сих пор пахнет. Молча я вытаскиваю из ножен на бедрах два кинжала и протягиваю ей. Она берет их обеими руками, так, словно принимает чашу с причастием. В каждом ее движении чувствуется трепет, словно мои ножи имеют для нее какое-то особое значение. Но разгадывать эту загадку некогда, и я говорю: