Чтение онлайн

Да и отец жаловался — не прокормить семью одним рыбачьим делом, как раньше. Семья стала большая. Кроме старших — Михаила, Дуни, Кати и Егорушки, бегали в хате еще двое маленьких— Маруся и Вася, а в зыбке качалась самая младшая — Анюта. Быстро съедали все, что отец ни заработает. А мать разрывалась на части: и с семьей, и с коровой, и на поденщину — стирать белье купцу Козлову, и больных лечила простыми средствами. Платили ей за это натурой — яйцами, сметаной, мукой. Отец все чаще уходил из дому работать пильщиком в Ростов или в Керчь.

Теперь Егорушка хотел сказать отцу, что он, если выучится в школе,

поступит на работу, где жалованье деньгами платят, и станет помогать кормить мать и сестренок, — тогда не нужно будет ездить в Керчь, будут деньги купить новый парус и сети.

Как-то осенью отец вернулся пешком, оборванный и грязный. Наталья даже в избу его не пустила, а сразу затопила баню, заставила мыться и собрала отдельно белье.

— Где ты валяешься? Грязь какая — рубаха сама поползет, — ворчала она.

Яков, чистый и подобревший, ужинал, когда Егорушка твердо сказал:

— Батя, что хочешь делай со мной, только отдай в школу. Хочу учиться. Из моих ребят половина уже школу кончают, а я не знаю грамоты. Отдай в школу, я вырасту, тебе буду помогать, на пароход поступлю. Дяденька матрос говорил, что теперь за ученого сто неучей дают.

Яков нахмурился, стукнул сына деревянной ложкой по лбу и коротко отрезал:

— Хлебай-ка щи, не трепли языком за едой. Ишь, ученый нашелся!

После ужина, помолившись на икону и поклонившись отцу и матери поясным поклоном, Егорушка стал опять просить:

— Батя, отдай меня в школу! Выучусь, буду тебе и маме помогать.

— Знаем мы этих помощников! Научится — уйдет из дома, и поминай, как звали. Или, как Кирюшка Липатьев, обкрадет хозяина и убежит босячить в Нахичевань. Школа — одно баловство. Господа от нечего делать читают книжки да газеты, а рыбаку грамота ни к чему. Отцы и деды грамоты не знали, а сыты бывали. Я тоже без грамоты справляюсь, кормлю семь ртов. Учись-ка лучше топор да рубанок в руках держать, они вернее прокормят. Ты что это стал надоедать? Избаловался без меня! Твое это дело, Наталья! Почему Мишка не просился в школу ни разу?

Егорушка заплакал.

— Не пустишь?

— Не пущу. Это деньги еще платить за тебя? Вот годика два-три подождем — возьму с собой на зимний промысел. Там веселее, чем в школе!

Сколько раз ни начинал Егорушка разговоры о школе, Яков стоял на своем. И как-то пригрозил:

— Поговори еще! Отдам в мальчишки к помещику. Там тебя научат.

После этой угрозы Егорушка не стал больше просить. Решил: буду учиться сам. Некоторые буквы он уже знал, умел атаманские приказы подписывать по-настоящему — научил приятель Миша Ханьдуков. У него же он выпросил старый букварь и стал тихонько от отца складывать слоги в слова.

Помогали немного ребята. После решительного отцовского отказа Егорушка перестал стыдиться своей неграмотности, а ребята с охотой учили своего атамана, у которого оказался такой несговорчивый и упрямый отец. Читать Егорушка научился легко, писать было труднее: не было бумаги. Ребята и тут выручали, давали иногда листочки. Эти листочки прятал от отца, но матери не стеснялся. Наталья сыну не мешала.

Однажды Егорушка в праздничный день сидел с ребятами на крылечке у школы. Ребята все вместе поправляли его писания. Поднялся спор: ошибка или нет в слове «лодка» буква «т»? Дверь школы раскрылась, и вышла учительница Антонина Михайловна.

Ребята спросили у нее, как правильно пишется слово «лодка»… Учительница объяснила; потом, увидев чужого мальчика, спросила, что ему нужно. Егорушка застыдился, не знал, что сказать, а ребята стали наперебой рассказывать, что Егорушка их атаман, хочет научиться писать и читать, а батька в школу не пускает, а он и без школы учится потихоньку от батьки.

Учительница внимательно посмотрела на мальчика. Егорушке недавно исполнилось двенадцать лет. Он был рослым белокурым крепышом с ясными и умными глазами.

— Ты чей, мальчик?

— Седовский. Здешний, с Кривой Косы, из хутора.

— Почему ты не пришел ко мне, не сказал, что отец не пускает тебя учиться?

Егорушка не знал, что ответить.

— Ты очень хочешь учиться?

— Хочу. Мне надо выучиться, чтоб капитаном стать.

Антонина Михайловна улыбнулась.

— Что же, если будешь хорошо учиться, станешь кем хочешь. Ученому везде дорога. Отец твой дома?

— Нет, он поехал на работу в Ростов.

Антонина Михайловна погладила мальчика по голове и сказала:

— Хорошо, поговорю с твоей матерью. А когда вернется отец, скажешь мне, я и с ним потолкую.

Отец вернулся на этот раз неожиданно. В Ростове работа кончилась, плотников рассчитали, а на новую он не стал наниматься, чтобы не пропустить хода сельди.

Два дня Егорушка не мог выбрать свободной минутки, чтобы сказать Антонине Михайлевне о приезде отца. Пришлось помогать отцу в починке сетей, потом ездили в море — ставили их.

Утром на третий день он хотел было пойти к учительнице сразу после чая, но за чаем мать обратилась к отцу:

— Надо бы сыночку какие ни на есть чоботы справить, срамно в школу пойти босиком-то.

— Если срамно, пусть и не ходит, — ворчливо, но без сердца ответил отец. — Нам за казаками нечего тянуться. Не велик барин — походит осенью и босиком, а на зиму твои старые валенки для него починю, тебе все равно надо новые заводить. А на какие шиши — сам не знаю!

Яков поставил чашку на блюдечко вверх донышком, положил свой огрызочек сахара и встал.

Егорушка вспыхнул от счастья. Не ослышался ли он? Может, отец про что другое, не про школу сказал? Как только Яков с топором в руках закрыл за собою дверь, Егорушка бросился к матери, обхватил ее шею руками:

— Мамо, родная! Я в школу пойду? Учиться буду? Верно? Скажи!

Наталья Степановна повернула к свету возбужденное лицо Егорушки, сначала улыбнулась и вдруг, неожиданно для самой себя, всхлипнула.

— Мамо, мамо, что ты плачешь? Не пустил?

В уголках глаз матери показались две блестящие росинки. Одна упала на ухо Егорушке,

другую мать подобрала краем платка и открыла влажные глаза. Серые, еще молодые, они ласково глядели на сына. Преждевременные скорбные морщины у уголков рта стали расправляться, мать улыбнулась и заговорила ласково, как всегда в минуты волнений по-украински:

— Пустыв. Вин же тоби не ворог. А як я переказала ти ричи про науку, ще вела учительша Антонина Михайловна, то вин зовсим перечить не став.

— Що ж ты плачешь, мамо?

— Та що-сь, сынок, зажурылася. Думка пришла, що буде, як пидешь на чужу сторонку, зивьешь соби гниздо в чужим далеким краю, — и не побачу тебе вовик.