Газетная утка
Шрифт:
– Тише ты, очумела?! Во-первых, перестань меня слюнявить, а во-вторых… Во-вторых, это вовсе даже не тебе!
– Как – не мне?! А кому же?
– Твоему стрессу, балда! Лекарство. А в лечении что главное?
– Что? Качество, конечно! – Я щелкнула пальцем запотевшую «златоглавую» поллитровку. – Пойду принесу свой хрустальный стаканчик…
Полина удержала меня за рукав.
– До-зи-ров-ка! Вот что главное. Поэтому неси-ка сюда зеленую рюмочку, моя дорогая. Рюмочку для снятия стресса – и ни каплей больше!
Несмотря на пережитое мною потрясение и на строгость самозваного «доктора», в эту ночь я уснула со сладостным чувством, что у меня – самая замечательная сестра на свете.
И что
Во сне меня опять преследовали кошмары с длинными коридорами и перекошенными бородатыми лицами врагов. Только теперь Артема Бабанского среди них не было, а Кольцов все время ускользал от меня. Хотя я все время знала, что он где-то здесь, рядом.
Потом начал беспрерывно трезвонить телефон, но я никак не могла отыскать этот чертов аппарат, чтобы снять трубку. А телефон уже даже не звонил, а ревел, как колокол на башне вечевой, как милицейская сирена, как…
Я открыла глаза. Прямо перед моим носом на тумбочке бесновался мой будильник. Зажмурившись, я стала мужественно ждать, когда он иссякнет, однако чья-то добрая рука завела его на совесть. Какая зараза притащила его сюда из кухни, ведь не я же?… Ах, ну да: конечно, это Полина, больше некому!
Помянув «добрую» руку недобрым словом, я протянула собственную, чтобы прекратить этот беспредел, и… Мои пальцы сорвались со скользкой кнопки, будильник съехал с тумбочки, возмущенно крякнул, «приложившись» об пол, и сразу стало тихо.
Свесившись с кровати, я тупо взирала на безмолвные останки моих последних часов. Их черные стрелки застыли в положении «девять ноль пять» – видно, теперь уж навсегда.
– Ой, мамочки, что же мне теперь… Полина!!!
Вероломная Полина не отзывалась. Зато на тумбочке, на месте недавней стоянки покойного будильника, я обнаружила лаконичную записку, подписанную витиеватой буквой «П», которую сестра хвастливо называла «монограммой».
«Я ушла по нашим делам. Все по плану! На твоей совести К. – не забыла? Постарайся все о нем разузнать. Будь готова к отъезду, обязательно купи продукты, деньги в ящике…».
Дальше шел нудный перечень из пятнадцати-двадцати наименований, в который спиртное, разумеется, не входило. Я пропустила его и сразу прочитала короткий постскриптум: «Бутылку можешь не искать: она у меня в машине».
Не совладав со своими оскорбленными чувствами, я скомкала записку и зашвырнула ее в дальний угол. Вот на эту гадость моя сестрица не пожалела своего драгоценного времени! И на будильник тоже… А дождаться моего пробуждения, чтобы обсудить наши дела с глазу на глаз, – этого она сделать не могла!
Словом, начало нового дня, на которое я возлагала определенные надежды, было испорчено окончательно. Да тут еще, как на грех, вернулись вчерашние подозрения, усиленные ночными видениями, снова разбередили мою тревогу… Наскоро позавтракав тем, что осталось от позднего ужина, я пододвинула к себе телефон в твердом намерении заняться делами. Да призадумалась.
«Все по плану!» Эти слова в записке были подчеркнуты даже не одной, а двумя жирными чертами. У нашей Полины Андреевны всегда все «по плану», без плана у нее даже прыщ не вскочит! Но на этот раз моя сестренка имела в виду не собственное занудство: «все по плану» – это был своеобразный шифр. Не могла же она написать: «Я отправляюсь к Лидусе Уткиной, выбивать из нее согласие на наше участие в расследовании гибели ее мужа. А если в мое отсутствие кто-нибудь будет доставать тебя по поводу убийства Бабанского – отвечай, что мы там не были и знать ничего не знаем». Если б такая записка случайно попалась на глаза кому-нибудь постороннему, у нас обеих могли бы быть крупные неприятности! Две сестренки-двойняшки, которые «коллекционируют» мертвых журналистов, поневоле вызывают подозрения.
Ладно, с этим пунктом все ясно. Если тело Бабанского
уже обнаружили… А мне очень хотелось думать, что его обнаружили! Если тело обнаружили, то максимум, что мне грозит, – это звонок Тани Арбатовой, которая захочет поделиться со мной печальными новостями. Милиции же вряд ли придет в голову связывать явно заказное убийство журналиста с никому не известными сестрами Снегиревыми. Даже если они докопаются, что в день трагедии я приходила на работу к покойнику и о чем-то с ним говорила, – что с того? Скажу чистую правду: прочитала, мол, его статью в «Тарасове» и пришла поболтать про Стаса Уткина – моего давнего кумира. Законом сие не запрещено.А больше им ни до чего не докопаться! Улик на месте преступления мы не оставили. Никто из свидетелей не сможет нас опознать. Наибольшие опасения для нас представлял Полинин «Ниссан»: ведь он довольно долго проторчал там на обочине… Слава Богу, что моя предусмотрительная сестра догадалась оставить машину перед соседним домом!
Итак, пока у нас действительно все «по плану», беспокоиться не о чем. С продуктами тоже проблем не будет, раз деньги в ящике. Честно говоря, в записке Полины Андреевны меня по-настоящему смущала лишь одна строчка. Если, конечно, не считать постскриптума! «На твоей совести К… Постарайся все разузнать». Моя совесть подсказывала мне только одного подходящего «К»: Евгений Кольцов. Но в том-то и заключалась проблема.
Я прекрасно помнила, как бахвалилась вчера, что мне не составит труда разузнать, кто он такой. Но то было вчера! А когда наступило сегодня, и пришло время действовать, я сообразила, что все не так просто. Как назло, никаких знакомых в журналистском мире у меня не было – кроме моей клиентки-редакторши, естественно. Но именно к ней мне не хотелось бы обращаться. Ну просто очень не хотелось бы!
Во-первых, я уже спрашивала Татьяну про Кольцова, и этот вопрос не вызвал у нее энтузиазма. А во-вторых, если я сейчас вернусь к этой теме, Арбатова, разумеется, захочет знать: почему? Какое отношение имеет Евгений к смерти Уткина? А может быть, не только Уткина, но и Бабанского тоже? Ведь и дураку понятно, что эти две смерти связаны между собой…
Может, я бы и ответила на эти вопросы: Таня, конечно, имеет право быть в курсе расследования. Ответила бы – если б сама знала ответы! А так как ответить мне нечего, я рискую продемонстрировать перед клиентом свою полную «профнепригодность» как сыщика. Нет уж: лучше я оставлю Арбатову «про запас» – на крайний, так сказать, случай.
Тяжело вздохнув, я открыла телефонный справочник и после долгих мытарств отыскала в нем телефон местного отделения Союза журналистов России. Девочке, которая сняла там трубку, я наплела что-то несусветное: что я, ни много ни мало, сотрудник германского консульства и разыскиваю адрес или телефон журналиста Кольцова, которого мне надо пригласить на брифинг. Сотрудница виновато призналась, что работает в журналистской организации всего неделю и поэтому еще почти никого не знает. Я так озадачила бедняжку, что ей просто не пришло в голову спросить: если в консульстве знают самого журналиста Кольцова, то почему не знают, как с ним связаться? Она просто попросила подождать минутку и стала рыться в своем компьютере. Когда прошли целых пять, девица радостно воскликнула:
– Вот он! Кольцов Е.С. Пишите адрес.
Она продиктовала мне адресок на набережной, а я, как дура, все скрупулезно записала. И только потом сообразила уточнить отчество адресата.
– Кольцов Ефим Семенович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения. Неужели такие еще по брифингам ходят?
Черт бы меня побрал, как говорит моя сестра Полина Андреевна!
– Девушка, это не тот Кольцов! Поищите, пожалуйста, другого. Мой… то есть тот, который нам нужен, по крайней мере раза в два моложе, и зовут его Евгений.