Чтение онлайн

Приближаясь к ним, я наклонился, чтобы не хлестал снег, подгоняемый ветром, теперь, на обратном пути, дувшим мне в лицо, и не обратил особого внимания на движения этих мужчин. Мне не давала покоя мысль о женщинах, столпившихся у закрытых дверей универмага. Когда я подошел, там толпились не только те, которых я уже видел, но за это короткое время прибавилось еще человек десять. Женщины все так же спокойно ждут, но дети, уже давно то вертевшиеся около них, то садившиеся на корточки прямо на снегу, теперь, готовые расплакаться, в страхе прижимаются к матерям. Я останавливаюсь узнать, что происходит: прямо передо мной ожесточенно дерутся мужчины. Я замираю в замешательстве, близком к страху, — расстояние между ними и мной слишком маленькое, и мне не остается ничего другого, как наблюдать за этой молчаливой дракой, совершаемой будто по установленному ритуалу.

Оба они, на

вид положительные, немолодые люди, в рубахах, в пиджаках нараспашку, — как обычно одеваются здесь, в деревне, — немного пьяны. Лица медно-красные, горят от возбуждения, воздух, который они прерывисто выдыхают, клубится паром в падающем снегу. Они не сходят с места, и не столько потому, что боятся намочить ноги, ступив в глубокий неутоптанный снег, сколько движимые какой-то другой, более основательной причиной. Обмениваясь ударами, они бьют кулаками друг друга по уху, по шее, в подбородок. Это напоминает молчаливую грызню специально обученных собак. В какое-то мгновение лицо того, что пониже, теряет свой пьяный румянец и искажается. Кажется, получи он еще хоть один удар, и из каждой поры его побледневшего, застывшего лица, точно пот, вырвется вопль. Вдруг он что-то выхватывает из заднего кармана брюк, зажимает в кулаке и бьет противника по зубам. Раздается звук, точно открывают створки устрицы, и в мою сторону летит маленький камешек, покрытый красной пеной. Тот, которого ударили, прикрывает обеими руками нижнюю часть своего медно-красного пьяного лица и пробегает мимо меня, за ним что есть мочи гонится другой, который ударил. Я слышу рядом с собой жалобные стоны пострадавшего, вопли преследователя и, обернувшись, провожаю взглядом их удаляющиеся фигуры. Потом, присев на корточки, нахожу предмет, упавший на снег у моих ног. На утоптанном, но еще чистом снегу видна красная ямка величиной с абрикосовую косточку, и на дне ее лежит что-то похожее на коричневатую почку, а у основания этого крохотного комочка прилепился розоватый осколок неправильной формы. Я протягиваю руку, поднимаю его и тут же отбрасываю с отвращением, перевернувшим все мое нутро. Это зуб и кусок десны. Продолжая сидеть на корточках, я одиноко и беспомощно, точно блюющая собака, бессильно оглядываюсь по сторонам. Женщины у дверей универмага стоят безучастно, глядя поверх моей головы. Дети, еще не оправившиеся от страха, продолжая цепляться за полы грубошерстных пальто своих матерей, теперь испуганно смотрят уже на меня, видя во мне новую угрозу. Люди из окружающих домов, которые из тьмы, сквозь грязные застекленные двери, несомненно, следят за всем происходящим, притаились и не выходят. Я опрометью бросаюсь оттуда, преодолеваю зыбкий неутоптанный снег у обочины и в смятении, точно во сне, взбегаю вверх по дорожке. Я глубоко потрясен и поэтому раньше, чем снова запереть себя в амбаре, хочу рассказать Такаси о том, что пережил. Не заходя в дом, я позвал Такаси. В кухне что-то делали слишком уж оживленные ребята, и мне не захотелось входить внутрь.

— С самого Нового года в деревне без конца вспыхивают драки, Мицу, — спокойно ответил, внимательно выслушав мой рассказ, Такаси, нисколько не разделяя моего потрясения. — В последнее время взрослые в деревне очень раздражены. В новогодний праздник никто не работает, и единственное, что остается, — пить самогон, а отчаянные молодые ребята, которые каждый год заводили ссоры и дрались, что служило для взрослых катарсисом, теперь живут все вместе и усердно тренируются. Вот благоразумные взрослые люди и дерутся между собой. Обычно они разряжали скопившуюся в них жажду насилия, наблюдая за дерущейся молодежью, разнимая ее, а теперь дерутся сами. Когда те двое начали драку, никто ведь и не попытался разнять их, верно? А почему? Потому что это не молодые ребята. Если сцепились между собой взрослые, постороннему рискованно вмешиваться — может и самому влететь. Такие драки часто продолжаются без конца, и дерущихся никто не разнимает.

— Но я никогда еще не видел, чтобы у нас в деревне с мясом выбивали зубы, — продолжал я, не в силах согласиться с доводами Такаси, из которых следовало, что драки — дело обыденное и волноваться из-за них не стоит. — Те двое дрались молча, изо всех сил колотя друг друга кулаками. Даже если они и были пьяны, все равно это ненормально, Така.

— В Бостоне я как-то ходил осматривать дом, где родился президент. Мы отправились всей труппой «Наш собственный позор». И когда возвращались в микроавтобусе, то на одной из улиц увидели драку двух молодых негров. Один из них угрожающе замахнулся кирпичом — он был и ростом пониже, и не такой крепкий. Другой подзадоривал его, держась на приличном расстоянии. Но

в какое-то мгновение, пока мимо проезжал автобус, он зазевался и подпустил противника слишком близко. И сразу же получил удар кирпичом по голове и упал. В его раскроенном черепе зияла огромная дыра. А те, кто был поблизости, спокойно наблюдали за дракой со своих балконов, сидя в качалках или в плетеных креслах. У нас в деревне любая ссора кончается выбитым зубом, до убийства никогда не доходило. Или мы, японцы, и в драке сохраняем благоразумие, или силенок у нас маловато — одно из двух. Но если речь идет о сантиментах, то нужно признать, что наша деревня очень похожа на ту улицу, населенную неграми.

— Возможно. Но, насколько я помню, еще не было случая, чтобы в деревне происходила такая жестокая драка, да еще с утра. Когда, бывало, вспыхивала ссора куда менее серьезная, дети всегда бежали в участок за полицейским. А сегодня утром все либо попрятались по домам, либо смотрели со стороны не вмешиваясь.

— В участке никого нет. Поздно ночью, когда начался снегопад, полицейского телеграммой вызвали в город. С тех пор и автобус не ходит, и телефонные провода порваны упавшим под тяжестью снега деревом, так что никто в деревне не знает, что делает полицейский в Новый год.

В рассказе Такаси я усмотрел пласты, специально рассчитанные на то, чтобы возбудить мое любопытство, но подавил соблазн заняться разведочным бурением. Больше всего я хочу держаться подальше от всего, чем занимаются Такаси и его футбольная команда. А я чувствую, как опасно и как обременительно, заинтересовавшись загадками, которые мелкими порциями, как приманку, разбрасывает Такаси, попасться на его удочку. К тому же я отказался от намерения критиковать брата.

— Универмаг закрыт, наверное, по случаю Нового года. Но тем не менее у входа толпятся женщины из окрестных. Интересно, в чем дело? Неужели они не могут прожить без универмага и новогодней недели?

Странное зрелище — стоят эти женщины и спокойно ждут у закрытых дверей, — изменил я тему разговора. Но Такаси снова подстегивает мое любопытство:

— А-а, уже собрались? Сегодня во второй половине дня в универмаге будет представление. Может, и ты, Мицу, придешь?

— Нет у меня настроения идти, — отказался я на всякий случай.

— Даже не поинтересовавшись, что за представление, не хочешь пойти посмотреть — ты, отшельник из амбара! — с издевкой бросил мне Такаси.

— Совершенно верно, у меня нет никакого желания смотреть на то, что происходит в деревне.

— У тебя, Мицу, абсолютно нет желания смотреть на все происходящее в деревне. Нет, конечно, и желания участвовать в происходящем. А может быть, Мицу, ты вообще не живешь здесь, в деревне, тебе это не кажется?

— Я нахожусь здесь не по своей воле, а только из-за снегопада. И какое бы сверхъестественное событие ни случилось в деревне, у меня одно желание — уехать отсюда до того, как оно произойдет, и никогда не вспоминать об этой утонувшей в лесу деревне.

Такаси загадочно, точно насмехаясь надо мной, улыбнулся и, молча покачав головой, ушел обратно в дом. Мне показалось, что он не хочет, чтобы я видел, чем занимаются его ребята на кухне, да мне и самому не хотелось лезть к ним, и я побрел к себе на второй этаж.

Момоко, которая принесла мне обед, сказала, чтобы я посмотрел из окна на новые флаги на крыше универмага. Момоко была так очаровательна в своем желании возбудить мое любопытство, с такой детской непосредственностью ждала этого, что я не мог не сдаться. Над бывшим винным складом весело развевались треугольные флаги — желтый и красный. Просвечивая сквозь пелену продолжавшего падать снега, они напоминали кадры старой, истертой киноленты.

Я обернулся — Момоко выжидающе смотрела на меня. Я, естественно, не знал, что означают эти флаги.

— Почему эти флаги радуют тебя, Момо?

— Почему? — переспросила Момоко и передернула плечами, сурово посмотрев на меня и буквально разрываясь между запретом и желанием все рассказать. — А вы, Мицу, при виде флагов печалитесь?

— Когда приеду в Токио, пришлю тебе, Момо, прекрасные флаги, какие захочешь, — посмеялся я над самым младшим членом «гвардии» брата и принялся за обед.

— Спуститесь в четыре часа в деревню, увидите, что там будет! Вот тогда все и поймете, даже вы, Мицу, человек, уважаемый в обществе! Вам, наверное, интересно знать, что будет? Но я не могу предать футбольную команду. — Момоко, которая, как и в тот первый раз, в этот снежный день прямо на голое тело гордо надела свое индейское платье, уже все измятое, с разошедшимися швами, сквозь которые виднелось ее смуглое тело, выглядела комично, как старомодная террористка, невольно вызывая улыбку.