Фронтовой дневник
Шрифт:
— Я испытал меньше трудностей войны, чем те, которые на фронте, — сказал вахмистр, — и все-таки с декабря я стал думать о судьбе Наполеона. У нас в роте стали говорить, что, видно, нам не вернуться из России. Думали мы и о прошлой войне. Как-то так всегда получалось, что Германия вначале побеждала, а потом обязательно проигрывала войну. И с Наполеоном так было. Когда сместили Браухича, нам это показалось странным. Как это так? Все время был хорош, а потом вдруг сразу стал плох? Говорили о Гудериане и о других генералах. Все время были хороши, а потом вдруг стали плохи! То же самое Клюге. Мы решили, что фюрер
Вахмистр Христоф прижился у нас. К нему привыкли. Он очень сентиментален. Если сделать для него что-нибудь приятное, он плачет. Вид у него очень бравый, но вояка он плохой. Часть, которая взяла его в плен, все время двигалась вперед, и не было возможности отправить его в тыл. Он очень волновался, так как его мучила мысль, что немцы вдруг «выручат» его из плена, и все время просился, чтобы его поскорее отправили в лагерь.
— Этого если отпустить — сам назад придет, — говорят о нем красноармейцы.
Остальные девять были похожи на Христофа тем внутренним сходством, которое гораздо сильнее внешнего и которое позволяет говорить о типичности явления. Все это нестроевщина, которая отсиживалась в тылу, а потом была брошена в пехоту. Они сдались недолго думая.
— Дело плохо. Все надоело. Из этой войны ничего хорошего не выйдет.
Вот и все их мысли. Среди них есть бондарь, маляр, есть крестьяне.
— Мы политикой не занимаемся. Для этого есть офицеры.
О своей армии и о Германии они рассуждают так, будто нанялись куда-то на работу со сдельной оплатой и на хозяйских харчах. Хозяин оказался сволочь, харчи оказались плохие, и теперь они просто бросили эту невыгодную работу. Довольно! С них хватит. Если Гитлер хочет, он может искать себе других работников.
Нет! Те, другие, гитлеровские фронтовики сражаются за свою добычу с умением и упорством профессиональных разбойников. Они еще есть. Их немало. И борьба с ними предстоит долгая и кровавая. А эти. Эти уже начинают кое-что понимать.
21 февраля 1942 г.
«Учитель музыки»
У этого простого солдата тонкое, выразительное лицо, длинные волосы, спадающие на уши, и так называемые артистические пальцы. Они, правда, грязные и потрескавшиеся, но они сохранили нервность и подвижность. Солдат беспрерывно перебирает ими полы своей длинной не по росту шинели.
Он музыкант из города Касселя — Рейнгард Райф. Он молод. Ему всего двадцать восемь лет, но он успел в жизни: окончил консерваторию по классу рояля и скрипки и вскоре стал преподавателем теории музыки в той же консерватории, в том же Касселе. В тысяча девятьсот тридцать девятом году его взяли в солдаты, и с тех пор он выполнял всяческую тыловую работу. На днях его отправили на советско-германский фронт, и он сразу же сдался в плен.
— Война — это ужас, — сказал он, — я никогда ничего подобного не ожидал.
Это очень характерно. Они все ожидали найти в России то, что нашли во Франции. Захлебнувшись в собственной крови, они поняли, что ошибались. Рейнгарду Райфу не понадобилось много
времени, чтобы решить для себя вопрос о мире и войне. Он просто выбрал мир. Ой уже избавился от страха смерти и испытывает сейчас приятное чувство безопасности.Я задаю вопрос:
— Как вы относитесь к гитлеровскому режиму?
— О, все это мало меня интересует! Это политика. Для меня в мире существует только музыка.
— Вы — молодой человек. Вы развивались и формировались в гитлеровские времена. Не может быть, чтобы у вас отсутствовало всякое отношение к гитлеризму.
— Представьте, это так, — говорит молодой человек, приятно улыбаясь, — у меня есть одна любовь — музыка. Все остальное для меня не существует.
Я стараюсь стать на его точку зрения. Может быть, и вправду он убежден в том, что музыка и политика — понятия несовместимые. Что ж, музыка так музыка! Немного странно говорить о музыке, когда неподалеку идет тяжелый бой, а стекла избы, где происходит разговор, время от времени дребезжат, потому что «юнкерсы» имеют обыкновение сбрасывать бомбы, когда никто их об этом не просит. Но музыка — все-таки хорошая тема для разговора.
— Давайте же поговорим о музыке, — говорю я.
— С величайшим удовольствием, — говорит он.
— Что вы скажете о французской музыке?
— Простите, о французской?!
— Да.
Он поражен. Он некоторое время смотрит на меня с искренним изумлением. Потом, очевидно, вспомнив, что находится в плену, очень мягко говорит:
— Но во Франции нет музыки.
— То есть как это нет?
Он смотрит на меня с некоторым сожалением, потом объясняет:
— Нет французской музыки.
— Вы не знаете ни одного французского композитора?! Не можете назвать ни одной фамилии?!
— Н-нет. — говорит он, пожимая плечами и, видимо, пытаясь вспомнить. — Французских? Н-нет, не знаю.
— Хорош! — восклицает комендант — майор, который ходит по избе и, видно, не одобряет этого разговора о музыке. — А «Фауст» Гуно? А «Кармен» Бизе? Хорош преподаватель! Просто он врет. Никакой он не музыкант!
— Погодите, — говорю я, — еще минуточку, — и обращаюсь к пленному: — А русских композиторов вы знаете?
— Русских? Конечно! Кто их не знает! Чайковский!
— Еще бы! А что сочинил Чайковский?
— Пятую и Шестую симфонии. О! Это гениальные произведения!
— А вы знаете, что ваши солдаты и офицеры наделали в Клину, в домике Чайковского, там, где он писал эти гениальные произведения?
Я коротко рассказываю ему об этом.
— Это ужасно! — говорит он. — Вероятно, так оно и было.
Видно, он хорошо знает, на что способно гитлеровское войско.
— Ну, а что еще написал Чайковский?
Музыкант молчит.
— Неужели вы не знаете? Никогда не слышали? Музыкант пожимает плечами.
— Врет он, — сердито бормочет майор, — никакой он не музыкант.
— А каких еще русских композиторов вы можете назвать? Рейнгард Райф морщит лоб. Он силится вспомнить.
— Чайковский, — говорит он, — и еще этот… тоже очень гениальный композитор… Он шевелит пальцами, но вспомнить не может.
— Хорошо. Оставим французскую и русскую музыку. Как-никак, это музыка ваших врагов (умоляющий жест со стороны музыканта). Но вот ваш союзник — Италия. Любите вы итальянскую музыку?