Фридрих Вильгельм I
Шрифт:
И позитивные результаты разумной и практичной политики не замедлили сказаться. В Пруссию ежегодно въезжали до 6000 иммигрантов — немцы, голландцы, швейцарцы, чехи, французы. По всем ост-эльбским провинциям они распространяли опыт и знания, полученные в более высокоразвитых странах, где прежде они занимались торговлей и ремеслами, работали на первых индустриальных производствах. Земля постоянно заселялась, особенно быстро росли города, и так же стабильно и бесшумно рос материальный и культурный уровень населения государства, прежде называемого — то с жалостью, а то с презрением — «песочницей империи».
И зальцбургские события Фридрих Вильгельм встретил во всеоружии: он был опытным специалистом в области иммиграционной политики (успешно использовать свой опыт он мог еще десять лет назад). Только что он совершил продолжительную инспекционную поездку по Восточной Пруссии, лично проверил, в каком положении находятся евангелические переселенцы из Пфальца и из католических епископств на Рейне и на Майне, откуда
26 августа и в Зальцбурге, и в Восточной Пруссии одновременно раздались раскаты грома, заставившие содрогнуться всю немецкую общественность. Император, чувствуя угрызения совести из-за военной акции против зальцбургских крестьян и в то же время опасаясь за свою «Прагматическую санкцию», пожелал огласить в Зальцбурге так называемый «Декортаториум». Император призывал протестантов к спокойствию, настоятельно советовал покориться власти архиепископа, но в то же время сулил помощь тем, кто обратится к нему с жалобами по религиозным вопросам. Архиепископ Фирмиан, оскорбленный нарушениями его «территориального суверенитета» в Зальцбурге, велел сорвать императорские объявления со стен. Свою позицию по отношению к «крестьянскому сброду» он подтвердил новыми угрозами. Тем же днем в Кёнигсберге, столице Восточной Пруссии, по приказу Фридриха Вильгельма I был публично повешен глава местной палаты Управления королевскими доменами фон Шлюбхут. Господина фон Шлюбхута, «кавалера из старинного дворянского рода» и родственника графа Трухзеса фон Вальдбурга, то есть аристократа, осудили уголовным судом в Берлине после трехдневного процесса. В качестве главы местной палаты фон Шлюбхут «немилосердно обращался с подданными», а также растратил 1700 талеров, предназначенных для выдачи «колонистам, привезенным из чужих стран». Король-солдат велел немедленно привести смертный приговор в исполнение.
Ужас привилегированных сословий в Пруссии, да и в империи тоже, перешел все границы. Никто не мог вспомнить, чтобы когда-либо представитель дворянского рода столь наглядно наказывался за жестокое обращение с бедняками и за растрату. Брауншвейгский посол в Берлине сообщал своему двору: «Этот пример навсегда будет стоять перед глазами каждого чиновника, давшего присягу…» Совершенно верно. Но прежде всего это касалось всех чиновников Пруссии: они убедились, что обманывать переселенцев, еще не знакомых с местными условиями и потому особо нуждающихся в заботе и внимании государственных служащих, король никому не позволит. Показательная казнь одного — кровавое поручительство за благо десятков тысяч.
1 сентября Фридрих Вильгельм отправил в регенсбургский рейхстаг служебную записку, где предлагал зальцбургским протестантам убежище в Пруссии. А 5 сентября в Вене был опубликован императорский мандат, полный угроз в адрес Регенсбурга, где развелось слишком много терпимости и сотрудничества с «крестьянскими изгоями, под предлогом религии образующими праздные толпы». В тот же день архиепископ Фирмиан снова заявил, что «бунтовщики» зальцбургской земли — не лютеране, а опасные сектанты, «мечтатели и фанатики».
Во вторник 11 сентября Софья Доротея прибыла вместе с придворным штатом в Вустерхаузен для участия в охотничьем сезоне. Король, куривший у окна в Табачной коллегии, при виде кареты королевы встал, выбил трубку и взмахнул платком. Тут же раздался оглушительный залп замаскированных пушек — королеву приветствовали салютом. Королева и ее фрейлины от неожиданного грохота оказались чуть ли не в шоке. А король хохотал и от радости бил себя ладонями по бедрам. Его распирало хорошее настроение. На днях в голову королю пришла замечательная идея, и вот вчера он отправил в Регенсбург специального курьера с заданием: посетить заодно и зальцбургскую землю и поговорить там с крестьянами, дабы убедиться в их «истинной набожности», а также ознакомиться с их бытом.
Евангелический корпус под председательством саксонцев обратился к императору и ввиду нетерпимого положения протестантов в зальцбургском архиепископстве попросил предоставить им право на эмиграцию. В письме от 15 сентября король-солдат требовал сделать еще один шаг: в случае, если зальцбургский архиепископ наконец не образумится, пригрозить ответными мерами против католических церквей и монастырей на территориях, подвластных протестантским князьям. Он писал:
«После того как представитель Зальцбурга столь нагло ответил на прусский рескрипт (от 1 сентября. — Примеч. авт.), будет уместно довести до его сведения следующее: евангелические имперские сословия и князья надеются на прекращение императором чудовищных притеснений протестантов. Но если зальцбургский архиепископ продолжит гонения, евангелические князья и сословия поступят так же и с собственными подданными-католиками».
Эти усилия дали результаты. Клерикалы-католики северных и восточных германских земель испугались угроз непредсказуемого прусского короля и, ломая руки, воззвали к австрийским братьям по вере. В Вене тоже скандала не хотели: как раз в это время император хлопотал о международном признании своей «Прагматической санкции». Таким образом, зальцбургский архиепископ, и слышать не желавший о том, что его «еретиков» надо оставить в покое, оказался под сильным давлением венского рейхсгофрата.
Атакуемый со всех сторон, Фирмиан организовал против своих упрямых подданных провокацию (уже вторую — первой был трюк с переписью протестантов). Всем зальцбургским «стрелкам», то есть всем мужчинам, способным держать в руках оружие, отдавался приказ: явиться 22 октября на очередной смотр. Едва стрелки собрались на площади, как тут же появились три тысячи императорских всадников, взявших их в плотное кольцо. Под угрозой смертной казни ошеломленных стрелков заставили сдать оружие. Сопротивления со стороны зальцбургских эмигрантов теперь можно было не опасаться, и через три недели Фирмиан опубликовал свой знаменитый Патент о переселении. Отныне все жители зальцбургской земли, не признающие римско-католического вероисповедания, под угрозой телесных наказаний и смерти высылались из страны. Из разрешения на эмиграцию архиепископ сделал эдикт об их изгнании! Высылке подлежали все лица в возрасте от тридцати лет и старше: детей до двенадцати лет брать с собой не позволялось. (То есть матери из страха за детей должны были склонить своих мужей к покорности!) Все неимущие — слуги, рабочие, пастухи, чиновники, строители, рудокопы и т. д. — должны были покинуть страну, прихватив свои семьи и пожитки, в течение восьми дней, самое позднее к 30 ноября. В противном случае им грозило тюремное заключение. Все бюргеры и мастера тотчас же лишались особых прав. Владельцам домов и земельных участков давались, «благодаря особой милости князя», два-три месяца для продажи собственности. Затем они тоже должны были исчезнуть.
Известие о патенте Фирмиана возмутило весь евангелический мир — северные княжества империи, Англию, Нидерланды, скандинавские страны. Евангелический корпус выразил свой протест. В евангелических городах империи начали собирать пожертвования; за гонимых молились.
Тогда же, в середине ноября, специальный курьер Фридриха Вильгельма вернулся на родину. С ним приехали и два представителя зальцбургских протестантов — Петер Хильденштайнер и Никлас Форстройтер. Король послал к ним придворных священников Ролоффа и Райнбека. Они поговорили с крестьянами и 21 ноября представили королю письмо, где под присягой заявляли, что в лице зальцбуржцев имели дело с христианскими евангелическими христианами и настоящими лютеранами. Тем самым обвинения зальцбургских протестантов в «мечтательстве и фанатизме» утрачивали силу. Теперь Фридрих Вильгельм не только имел право, но и был обязан пресечь гонения на них, как того требовали положения Вестфальского мира. Об этом он и сказал прямым, бесхитростным крестьянским представителям, которые произвели на него очень хорошее впечатление. Кроме того, дотошный король получил от крестьян много ценных сведений о привычках и обычаях их земляков.
23 ноября король продиктовал весьма резкое письмо в регенсбургский рейхстаг. Он предупреждал, что в католическом кафедральном соборе Миндена (на прусской территории) будут проводиться протестантские богослужения, если зальцбургский архиепископ не одумается и не проявит уважение к Вестфальскому миру. Однако в это же время начались и большие торжества по случаю брака принцессы Вильгельмины и маркграфа Байройтского, продлившиеся месяц, который королю пришлось потратить на высоких гостей. В начале рождественских праздников король заболел — вероятно, из-за праздничных излишеств и неумеренных возлияний. На три с половиной недели король практически вышел из строя, так что зальцбургские дела оставались без движения почти два месяца.
Но тем больше событий произошло за это время в вотчине Фирмиана. 30 ноября в деревни пришли хорошо вооруженные солдаты, арестовавшие почти тысячу батраков и работниц. Те все еще не уезжали, поскольку крестьяне, на которых они работали, имели время — свои дома и участки им следовало продать до середины февраля. Кое-как одетых, не успевших взять свои вещи работников отвели в тюрьму города Зальцбурга, где их держали две недели, пока готовились документы об их отъезде. В середине декабря погибающих от голода и холода людей вывезли к баварской границе. Курфюрст Баварский начал затяжные переговоры с зальцбургским архиепископом: речь шла о расходах, связанных с пребыванием протестантов на баварской территории и их вывозом. В конце декабря протестанты перешли границу, слыша проклятия в свой адрес. И начались их мучительные странствия по скованной морозом Баварии. В конце концов изгнанники пришли в южнобаварский город Кауфбойрен, первый город со смешанным населением, евангелическая часть которого с радостью приняла братьев по вере.