Французский палач
Шрифт:
— И моя судьба — там. Она обречена на пламя и ждет той минуты, когда ад поглотит меня. Потому что я нарушу свою клятву. Кто я такой, чтобы исполнить поручение королевы? Рыцарь из старинной баллады? Герой из саги Хакона? Нет. Я — крестьянин, солдат, палач. Кто я такой, чтобы бросать вызов архиепископам, князьям и герцогам?
Бекк заставила его повернуться к ней.
— Ты — крестьянин, который отрубает им всем головы, — сказала она. — Палач, которому королева Англии сочла возможным поручить последнее, что у нее оставалось. А что до дьявола… Если бы ты был ему нужен, у него нашлась бы возможность наложить на тебя свою лапу.
И снова Жан изумился ей —
— А что, если я решу… отвернуться? Остаться здесь с тобой?
На секунду она тоже устремила взгляд в пламя очага.
— Чтобы мы начали совместную жизнь с предательства? Мне всегда будет казаться, что я тебя украла. Королева Анна всегда будет стоять между нами, и ее рука разлучит нас.
Жан неожиданно понял, что все смотрят на него, ожидая, чтобы он первым высказал свое мнение. Ему так хотелось снова стать тем, кем он был раньше. Не предводителем — человеком, который свободен поступать так, как ему заблагорассудится. И поскольку ему самому хотелось этого, он обязан был предложить это своим соратникам. Жан вышел на середину двора.
— Я дал клятву, которую не могу нарушить. И пока я не найду то, что потерял, в этом мире мне не будет покоя. Поэтому я должен отправиться в Германию. — Он посмотрел на каждого по очереди. — Но вы — Фуггер, Хакон, Джанук, Бекк, — вы шли со мной до этой поры, и я подвергал вас страшной опасности. Вы не давали нерасторжимых клятв — ни мне, ни кому-то другому. Вот совет друга: не следуйте за безумцем в его безумном приключении.
Хакон немедленно вскочил на ноги и, положив кусок мяса, очень серьезно проговорил:
— Куда ты, туда и я. Руны сказали мне об этом. А у меня на родине моя мать говаривала: «Если весной ты бесишься, как хорек, то к жатве все равно приходишь в здравый рассудок».
Джанук улыбнулся и сразу же снова стал серьезным. Он, уже успел понять, что громадный скандинав крайне серьезно относится и к своим рунам, и к изречениям своей матери.
— И что это означает, мой друг?
Хакон почесал в затылке:
— Понятия не имею. Но я знаю одно: безумие тоже бывает разное. Для меня безумием было лениться и толстеть в Турском борделе. Но разве это безумие — сражаться, путешествовать, рисковать? И потом… — Тут его аквамариновые глаза блеснули. — Ты только подумай, какие истории мы сможем потом рассказывать!
Коротко кивнув, скандинав снова сел и принялся за еду.
— Ну что ж. — Встав, Джанук дернул себя за закрученный, умащенный ус. Его темные волосы отрастали быстрее, чем у других, и теперь его шевелюра была почти такой же, как у Бекк. — Не хочется разбивать компанию. Редко встречались мне люди, с которыми было бы так хорошо сражаться бок о бок. Скажи-ка, Жан, там, куда мы направимся, будет золото?
— Не знаю. Я чувствую, что потерял вкус к золоту.
Хорват присвистнул:
— Тогда я определенно тебе необходим. Чтобы заботиться о твоих денежных интересах. Не могу же я вернуться на родину с пустыми руками! Я ведь не создан для того, чтобы крестьянствовать. Так что, похоже, мне тоже придется идти с вами. По крайней мере, какое-то время.
Фуггер попытался встать, но Мария-Тереза вцепилась в него. Он очень бережно разомкнул ее руки.
— Ты же знаешь, что я пойду.
Девушка заплакала
и, ухватив Фуггера за руку, потянула вниз.Жан сказал:
— Фуггер, это ведь я у тебя в долгу, а не ты у меня. Ты освободил меня из виселичной клетки. Здесь ты обрел покой. Почему бы тебе не воспользоваться этим?
Фуггер улыбнулся и погладил Марию-Терезу по голове.
— Думаю, что покой подождет. Мария-Тереза еще очень юна. — Тут он увидел, как Лукреция энергично кивнула. — И она глубоко мне благодарна. Мне не хотелось бы этим воспользоваться. Если я уеду, а потом вернусь, возможно, мы оба лучше разберемся в этом. И потом, я вам нужен. Я ведь родом из Германии.
Он наклонился и начал утешать плачущую девушку. Бекк тем временем вернулась к отцу и снова кормила его супом. Не поднимая головы, она сказала только:
— Я должна отвезти отца в Венецию, к нашим родичам, где о нем позаботятся. — Тут она подняла взгляд и добавила: — А когда он будет в безопасности, я вернусь за тобой, где бы ты ни был. И никакие силы на свете меня не остановят.
Ее властные слова изумили даже Хакона, который прекратил жевать. Никто, кроме Жана и Фуггера, не понимал, какие силы кроются за этим заявлением. Авраам что-то заподозрил и несколько секунд смотрел на свою дочь. Жан встретился с ней взглядом, но потом отвел глаза и снова уставился на яркое пламя в очаге, на разрушающийся мир, на небеса и ад, которые притягивали его к себе.
— Значит, решено, — проговорил он. — Мы отправимся завтра же.
Позже, когда были сделаны все приготовления для того, чтобы выехать на рассвете, спутники в последний раз собрались на нагретом дворе. Небо было усеяно яркими алмазами звезд. Завтрашний день позабылся за пиром, подобного которому еще не было. Друзья ели и пили, смеялись и пели. Сага о галерах была повторена снова, вызвав громкое одобрение. Фуггер показывал созвездия, рассказывая мифы. В основном это предназначалось Марии-Терезе. Жан сидел рядом с Бекк, не прикасаясь к ней и даже не глядя в ее сторону. Оба почему-то вдруг начали стесняться друг друга — и в то же время оба знали, что, как только старик уснет, снова уединятся тайком. Но Авраам был оживлен: казалось, он проспал тысячу лет и теперь наконец пробудился.
В предыдущие вечера Хакон несколько раз гадал на рунах, комментируя прошлое и провидя будущее. Он обещал Марии-Терезе жизнь, полную любви и довольства, «Скорпионам» — вторую беспрецедентную победу в будущем году на Палио, Джануку — должность визиря по возвращении в Стамбул. Лукрецию, приехавшую с новостями, это очень заинтересовало, поскольку сама она гадала по руке и на картах. Руны сообщили ей, что впереди ее ждет ночь любви с высоким светловолосым чужеземцем — и ни она, ни Хакон не сомневались в том, что это предсказание исполнится очень и очень скоро.
Только будущее Жана оставалось невыясненным, и теперь, поддавшись действию выпитого вина и близости любимой, к которой пока нельзя было прикоснуться, он решил, что ему необходимо отвлечься.
— Ну-ка, Хакон, давай заглянем в сумерки моей судьбы.
Скандинав снова высыпал руны на зеленую ткань, расстеленную на плитках, перевернул их, перемешал и заставил Жана тоже перемешать их.
— А теперь, — произнес скандинав серьезным голосом, которым всегда делал предсказания, слегка гнусавым, чрезмерно внятным, так что остальным приходилось делать над собой усилие, чтобы не расхохотаться, — сосредоточься на своем вопросе, заключи его в самое свое сердце и выбери три руны. И положи их перед собой так, как тебе покажется правильным.