Формула огня
Шрифт:
Молчание, которое последовало за моими словами, было оглушительным, тяжёлым, как гранитный карниз, о котором я только что говорил. Я видел, как они смотрят на меня, на сумасшедшего еретика, посягнувшего на основы мироздания. В их глазах плескался первобытный, суеверный ужас перед самой идеей. Вмешиваться в дела природы, обрушивать горы… это было за гранью их понимания войны, чести, всего.
— Вы… вы убьёте нас всех! — наконец пролепетал фон Клюге, его глаз задергался с бешеной скоростью. — А если расчёт неверный? Если лавина пойдёт не туда?! Если она накроет наши собственные позиции?!
— Расчёт верный, — мой голос был спокоен, как поверхность замёрзшего озера. — Я лично его трижды проверил. А
— Я не позволю! — тот самый молодой баронет, любитель баллад, вскочил, хватаясь за эфес меча. Его лицо было искажено от праведного негодования. — Это бесчестно! Это не война, а работа мясника! Мы воины, а не землекопы! Мы встретим врага лицом к лицу!
Я даже не удостоил его взглядом. Терпение лопнуло.
— Эрик, — тихо позвал я сержанта, стоявшего у входа.
Два моих «Ястреба», что несли охрану, бесшумно шагнули в палатку, и щелчки снятых с предохранителей затворов прозвучали громче любого крика. Аристократ замер, его рука так и осталась на эфесе, а с лица мигом слетел весь героический румянец. Он вдруг понял, что баллады о нём могут так и не сложить.
— Повторяю для тех, кто плохо слышит или слишком увлечён своей честью, — сказал я, глядя ему прямо в пустые от ужаса глаза. — Я — Верховный Магистр, наделённый герцогом чрезвычайными полномочиями. Любая попытка саботажа или невыполнения моих приказов будет расцениваться как государственная измена в военное время. Какое наказание за это полагается, напомнить?
Никто не ответил, они сидели, вжавшись в свои стулья, и смотрели на меня с ненавистью, со страхом, с отвращением. Но они подчинились, потому что моё безумие, подкреплённое винтовками моих стрелков и диктаторскими полномочиями, было их единственным, пусть и чудовищным, шансом выжить. И в наступившей тишине я понял, что никогда ещё не был так одинок. Я стоял один против вражеской армии, против тупости собственных генералов и против самих законов этого мира. И это было только начало.
Первым не выдержал Штайнер. Он медленно, с усилием, будто поднимая с плеч неподъёмный груз, выпрямился. Его багровое лицо стало пятнистым, а в глазах, только что замутнённых вином и страхом, вспыхнул огонь фанатика. Но я опередил его.
— Ваша честь, генерал, — мой голос был спокоен до неестественности. — Это парадная форма, которую надевают на смотрах. А мы с вами сейчас по уши в окопной грязи, и на нас надвигается каток. И мне глубоко плевать, в какой форме я его встречу. Главное выжить и остановить его. А если для этого придётся измазаться в дерьме, подпилить ему ось или обрушить на него скалу, я это сделаю. А вы можете продолжать стоять в своей чистенькой форме и рассуждать о чести, пока он не раздавит вас в лепёшку.
— Но риски! — взвизгнул фон Клюге, вцепившись пальцами в край стола. Его глаз дёргался так, будто пытался вылететь из орбиты. — Вы хоть понимаете, что вы задумали?! Чистое безумие!
— Война вообще безумие, генерал, — пожал я плечами. — Но моё безумие основано на расчётах. На сопромате, баллистике и отчётах геологов. А ваше, — я обвёл их всех взглядом, — основано на сказках о доблестных рыцарях. Почувствуйте разницу.
Я дождался, пока тишина снова станет плотной, и обвёл их всех холодным, оценивающим взглядом.
— Я понимаю вас, — сказал я, и это было почти правдой. — Вы боитесь, но вы боитесь не меня и не моего плана. Вы боитесь того, что я могу оказаться прав. Вы боитесь, что весь ваш мир, с его честью, правилами и рыцарскими поединками, оказался бесполезным хламом перед лицом настоящей, эффективной войны. Вы боитесь, что гоблинская тактика, как вы её назвали, окажется действеннее всех ваших славных атак. И это рушит всё, во что вы верили.
Я
опёрся руками о стол, наклонившись к ним.— Так вот, у меня для вас предложение. Ультиматум, если хотите. Либо вы принимаете мой план. Безоговорочно. Выполняете каждый мой приказ, даже если он кажется вам безумным. И тогда у нас появляется шанс выжить и победить. Либо, — я выпрямился, — вы можете взять свою честь, своих людей, свои красивые знамёна и идти умирать в этой долине так, как вам нравится. Я не буду мешать, мои стрелки и мои мортиры останутся здесь, на холмах. И когда эльфы перережут вас всех, мы хотя бы заберём с собой несколько тысяч из них на прощание. Выбор за вами, господа. Честная смерть или шанс на победу.
Я видел, как они переглядываются, видел борьбу в их глазах. Спесь и гордыня сражались с инстинктом самосохранения. И инстинкт, как это обычно бывает, побеждал. Они были воинами, но не были самоубийцами.
— Но если… если что-то пойдёт не так? — прошептал фон Клюге, скорее для очистки совести. — Кто будет отвечать?
— Я, — ответил я без малейшего колебания. — Вся ответственность за эту операцию, за каждую жизнь, за каждый заряд пороха на мне. Если мы погибнем из-за моего просчёта, история и герцог назовут меня безумцем и чудовищем. Я принимаю этот риск. А вы? Готовы ли вы рискнуть своей жизнью ради шанса, или предпочитаете гарантированно её потерять ради красивых слов?
Ответа не последовало. И это был самый красноречивый ответ. Они молчали, опустив глаза. Они не приняли мой план, просто смирились с неизбежным. Они подчинились не мне, они подчинились страху смерти, который оказался сильнее их страха перед моим безумием.
— Отлично, — кивнул я. — Значит, договорились. А теперь за работу. Генерал Штайнер, вы отвечаете за маскировку наших основных сил за этим хребтом. Ни одна эльфийская тварь не должна догадаться о нашей реальной численности. Фон Клюге, на вас логистика и тыловое охранение. Барон фон Адлер, вы со своей кавалерией отбываете в распоряжение леди Элизабет. И не дай бог вам дёрнуться без её прямого приказа. Остальные по своим частям. Довести приказ: при появлении противника не стрелять, не шуметь, не дышать без команды, ждать сигнала. Все свободны.
Они поднимались и выходили из палатки молча, как побитые собаки. Не глядя на меня, не прощаясь. Когда последний из генералов покинул палатку, оставив после себя шлейф ненависти и запаха кислого вина, я на несколько секунд позволил себе прикрыть глаза. Их ненависть меня не волновала, она была предсказуемой, как смена дня и ночи, и такой же бесполезной. Страх, глупость, уязвлённая гордость — гремучий коктейль, который всегда приводит к поражению. Но я не собирался его пить.
Ночь уже полностью вступила в свои права. Тьма была густой, почти осязаемой, пропитанной влагой и запахом мокрого камня. Дождь прекратился, но с гор сползал туман, глуша звуки и превращая лагерь в царство теней. Идеальные условия. У выхода из палатки меня уже ждали. Это была моя настоящая армия. Не генералы с их пышными титулами и устаревшими тактиками. А те, кто умел делать дело.
Два десятка гномов из бригады Брунгильды во главе с мастером Коганом. Хмурые, кряжистые, они стояли неподвижно, как гранитные валуны, и от них веяло спокойной, вековой уверенностью. Коган, чей единственный глаз сурово поблёскивал из-под насупленных бровей, держал в руках тяжёлый ручной бур, и было видно, что этот инструмент для него куда привычнее, чем парадный топор. Он всё ещё считал мои идеи «чертовщиной», но приказ есть приказ, а работа есть работа. И свою работу гномы знали. Они чувствовали камень, они понимали его структуру, его душу. Для них гора не была просто кучей породы. Это был сложный механизм, который можно было понять и, если нужно, сломать.