Чтение онлайн

Вечером из советского консульства китобоям прислали пачку иностранных газет. В них были статьи с кричащими заголовками: «Москва решила истребить китов!», «Советские китобои работают закованными в кандалы!», «Московские шпионы под видом китобоев!»

— Да! — покачал головой Можура и неторопливо расправил усы, что служило у него признаком хорошего настроения. — Собака лает, а ветер носит.

Дни летели быстро. И как ни мало было времени, моряки буквально преобразили суда. От надпалубных надстроек распространялся запах свежей краски, сияли на солнце надраенные медные части.

Накануне выхода в море китобоям все же удалось провести несколько часов на берегу.

Они поднялись по каменистой дороге, извивавшейся между невысокими, но густо росшими деревьями, на вершину горы Шлетсфелле. Отсюда открывался вид на город. Он лежал в пышной зелени на берегах фиорда, голубая вода которого была зеркально-гладкой. У причалов дымились десятки судов.

Среди зелени белели красивые особняки. Их построили еще в семнадцатом — восемнадцатом веках, когда Генсберг был китобойной столицей мира. Свою прогулку моряки закончили у памятника Свену Фойну, капитану и китобою.

Курилов с любопытством смотрел на потемневшее от времени и непогоды бронзовое лицо Фойна. Взгляд китобоя был устремлен в морскую даль, навстречу ветру.

Как ни старался скульптор выполнить волю заказчиков, хозяев китобойной компании, и придать лицу Фойна выражение официально-героическое, бездушно-надменное, оно сохранило черты человека, познавшего превратности жизни.

И чем дольше смотрел на памятник Курилов, тем ближе и понятнее становилась ему судьба Свена Фойна. «Сколько тебе штормов — и морских и житейских — пришлось перенести! — думал Леонтий. — Тебе, простому моряку, поставлен этот памятник. Значит, заслуга твоя большая».

От этих мыслей Курилова отвлек работник советского консульства, который говорил:

К середине прошлого века китобойный промысел сходил на нет. Так называемые гладкие киты были в основном выбиты. Но были огромные запасы китов-полосатиков. Однако после убоя их туши тонули, поэтому добыча полосатиков в открытом море была невозможна. Но вот Свен Фойн создал гарпунную пушку и применил компрессор для накачивания китовых туш воздухом. Они не тонули, а превращались в своеобразные поплавки. Это позволило добывать китов-полосатиков. На них до тех пор не охотились. Китобойный промысел получил с этого времени небывалое развитие и принес огромные капиталы судовладельцам и пайщикам китобойных компаний. А Свен Фойн провел свои последние годы в бедности,

У них все хорошие люди так кончают! — произнес кто-то из моряков.

Можура и капитан китобойца «Труд» Орлов возложили к подножию памятника венок.

На рассвете три маленьких судна вышли из фиорда и, идя в кильватер «Шторма», легли на курс: Гамбург. Но в море от капитан-директора флотилии была получена радиограмма — идти в Киль.

4

В полдень на капитанский мостик китобойной базы «Приморье» вышел капитан-директор флотилии Геннадий Алексеевич Северов.

Высокий, с чуть узковатыми плечами, худощавым смуглым лицом, на котором горели по-южному карие глаза, он казался моложе своих шестидесяти лет. Только седина, не пощадившая ни один волос, выдавала его возраст. Тонкие крылья носа с горбинкой гневно дрогнули. Северов рассматривал берег, нервно постукивая пальцами по планширу мостика.

Вот уже четвертые сутки база стояла у входа в Кильский канал на виду Хольтенау, портовой части города Киля. Вокруг шныряли легкие суденышки, входили и выводили из канала огромные океанские транспорты и военные корабли, а до «Приморья» все еще не дошла очередь. Портовые власти вежливо извинялись, слегка разводили руками — не хватает лоцманов и рулевых!

За спиной послышались шаги. К капитан-директору

подошел Степанов. Он был в морском кителе, так же ладно сидевшем на нем, как и гимнастерка. Заметив насупленные брови капитан-директора, он положил свою широкую ладонь на барабанившие пальцы Северова:

— Не хмурься, Геннадий Алексеевич. Картина здесь довольно приятная.

Берег был в зелени парков и садов. Домики готической архитектуры поднимали над деревьями яркие зеленые, красные и желтые крыши. Северов быстро проговорил:

Эту картину я могу нарисовать с закрытыми глазами — так надоела. Сколько раз я здесь проходил, и ни- когда не было подобной волокиты. Едва успеешь подойти к Килю, а на борту уже и лоцманы и рулевые. А сейчас... — Он пожал плечами и поправил съехавшую на лоб морскую фуражку с большим тяжелым козырьком.

Не нравится мне эта остановка, — продолжая мысль капитан-директора, сказал Степанов. — Нужно быть начеку. Ты хорошо знаешь канал?

Как свои пять пальцев, — кивнул Северов. — Могу сам свободно провести судно, но здесь свои правила.

Сложная сейчас в Германии обстановка, — размышлял вслух Степанов. — Социал-демократы, как всегда, только болтают. А этот Гитлер со всей шайкой фашистов, того и гляди, захватит власть. Что-то он слишком смел Думаю что здесь не обошлось без поддержки тех, кто мечтает снова изготовлять в Руре пушки, а затем начать новую войну.

Из радиорубки вышел радист и протянул капитан-директору радиограмму. Быстро пробежав ее взглядом, Северов оживленно воскликнул:

— Можура радирует! Завтра китобойцы будут здесь!

— Отлично. Соберемся все вместе и начнем наш поход через Атлантику.

...Утром китобойцы, чуть покачиваясь, подошли к базе и бросили рядом якоря. Можура поднялся на «Приморье» для рапорта.

К китобойным судам от берега ринулась целая флотилия моторных лодок с портными, торговцами всякой мелочью. На одной из них было только два пассажира. По одежде они походили на моряков, но лица их не были обветрены.

Моторка подошла к «Шторму» и застопорила ход. Один из пассажиров, сложив руки рупором, крикнул по-английски:

— Где гарпунер Тран Майер? Его хотят видеть друзья!

Из каюты вышел Майер. Курило в заметил, что гарпунер равнодушно посмотрел на вызывавшего его человека, и спросил:

В чем дело?

Майер, тебя хочет видеть твой старый друг Никольсон. Он только вернулся из Гонолулу и привез вести для тебя.

Услышав имя Никольсона, гарпунер с явной тревогой оглянулся, кивнул сидевшим в моторке и скрылся в своей каюте. Вскоре он вернулся, натягивая на плечи макинтош, и перешел на борт моторки. Приняв гарпунера, моторка направилась к китобойному судну «Труд». Там гарпунером был Андерсен. За время пути моряки видели его только мельком.

Еще в Тёнсберге каюту Андерсена заставили ящиками с коньяком и ромом. Грузный, с опухшими он непрерывного пьянство лицом, он поднялся по трапу и, мигая мутно-серыми, точно вылинявшими глазами, прохрипел:

– Я готов выйти в море!

От гарпунера несло перегаром. Боцман «Труда» Журба такого же мощного сложения, как и гарпунер, только вздохнул:

– Хватим мы горя с этим гарпунером. Чистая помпа! Дует коньяк, как воду!

Когда пришли в Киль, Андерсен не вышел на палубу. Из моторки попросили позвать гарпунера. Журба сам отправился за ним. Открыв дверь, боцман невольно сделал шаг назад. В лицо ударил спертый воздух, насыщенный запахом алкоголя. Растрепанный, в раскрытой на заросшей груди ночной рубашке, Андерсен лежал на койке. На столике стояла недопитая бутылка рому.