Финикс
Шрифт:
Мама предупреждала меня, что от дома, наверное, остался только фундамент. И все-таки я подумал, что сейчас самое время взглянуть на те места, где родилась и выросла моя мать, постоять на камнях старого фундамента, подставив спину солнечным лучам. Если появится желание, можно обойти свои владения. Я сверил с картой — ручей должен протекать где-то на южной границе владений. Мои земли тянутся далеко на северо-восток среди холмов и уходят в горы.
Неожиданно мое внимание привлек яркий солнечный зайчик, что-то поблескивало сквозь листву деревьев — внизу, возле ручья.
В отличие от бывалого ковбоя, за которого себя выдавал, я сел не
Это был старый алюминиевый фургон — последнее слово технического дизайна 30-х годов. Судя по потрескавшимся шинам колес, до самых осей погрузившихся в песок, он простоял здесь не менее пяти лет. Рядом стояла закопченная и заляпанная жиром решетка для шашлыка и протянута веревка, на которой висели рубашки и джинсы.
Неподалеку журчал ручей. Дверь фургона была открыта, пахло свежесваренным кофе.
— Кто вы такой, черт побери? — раздался позади меня женский голос.
— Я сам часто задаю себе этот вопрос, — ответил я, обернувшись.
— Вы похожи на новорожденного младенца. Хотите кофе?
Глава 3
— Салли, — сказала она, протягивая руку с серебряными браслетами на загорелом запястье. — Салли Кавана.
Это была очаровательная женщина. Она некоторое время смотрела на лежащие вдалеке горы, а затем снова взглянула на меня, и на ее губах вновь заиграла широкая улыбка. Я решил, что улыбка — это хороший знак. Я увидел, как под ее выцветшей рубашкой подрагивают груди. Наверное, при ходьбе они колышутся. От этой мысли у меня стал подниматься член. Когда-нибудь я стану наконец по-настоящему взрослым и слепое сексуальное возбуждение будет подавляться чувством ответственности и заботой о другом человеке. Но вид красивой женщины уже не будет, как раньше, пробуждать во мне радость жизни.
— Откуда вы взялись? — спросила она, пожимая мою еще не закоревшую, белую ладонь.
Почему у нее такие белоснежные зубы? — подумал я. Или они кажутся такими лишь на фоне загара?
— По-вашему, я не похож на местного жителя?
— Сразу видно, что вы прибыли оттуда, где или солнце не светит, или вы появлялись на улице только по ночам.
Салли не пользовалась макияжем и не нуждалась в нем, хотя, наверное, крем от загара уберег бы ее от пары морщинок в уголках рта. Ей около тридцати, подумал я. Хорошенькой, пожалуй, не назовешь — слишком волевое лицо. Но зато бездна очарования — глаза, высокая шея, сильные скулы, изящные линии рук. Мне нравился ее открытый взгляд, которым она смотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты.
Я тоже глядел на нее. Широкая улыбка Салли вызвала точно такую же и на моей физиономии.
— Вы устроились здесь как дома, — сказал я, радуясь, что она обосновалась на моей земле.
— Вы и разговариваете как не местный, — сказала она, остановившись, и склонила голову набок, словно прислушиваясь. — У вас английский акцент. Или вы просто дурачитесь?
— И то и другое, — признался я. — Но я вовсе не хочу морочить вам голову.
— А все так и норовят меня обмануть. Не будь я такой доверчивой, наверное, не торчала бы в этой чертовой пустыне. Как вас зовут?
— Форрест, — сказал я. — Форрест Эверс.
Она остановилась на ступеньках фургона.
— Вы сами покупали себе эти сапоги, Форрест? — спросила она и скрылась в дверях фургона, прежде чем я успел ответить.
Внутри фургон был залит светом. Салли заменила алюминиевую
стенку на северной стороне рамой с натянутой прозрачной пленкой. Это выглядело как что-то непостоянное, как и все, что создано человеком в пустыне. Но при таком освещении были хорошо видны написанные маслом картины, расставленные возле кровати.— Вы нарисовали их здесь, с натуры?
Салли сняла с полки, висевшей над плитой, две белые кружки.
— Это местные пейзажи. Я рисую гораздо больше, чем продаю.
Я стал разглядывать картины. Они были написаны грубыми нетвердыми мазками, без перспективы, как будто рисовал ребенок лет шести. И краски были яркие, какие предпочитают дети, когда они еще настолько наивны, что верят, будто синее — это синее, а розовое — розовое. На одной картине птица с радужным оперением пролетала над радугой в голубом небе. На другой духи индейцев парили над песчаными холмами.
— Мне нравится, — сказал я. — Как будто рисовал ребенок.
— Так оно и есть. Мне понадобилось много времени, чтобы научиться писать так просто. Можете купить одну из этих картин — она стоит дешевле, чем ваши дурацкие сапоги.
— Если бы у меня еще было, где ее повесить. Мне нравится вон та райская птица.
— Это птица Феникс, которая прожила пять тысяч лет, сгорела в огне, но возродилась из пепла. В Лондоне картина, наверное, не смотрелась бы. Мои краски не выдерживают перемены мест, они слишком яркие. Только в пустыне или при неоновом свете они не кажутся искусственными. Я продала сколько-то в художественные галереи Скоттсдэйла и Лос-Анджелеса.
— Это и есть ваша профессия — вы художник?
— Я думала, вы, англичане, не задаете нескромных вопросов.
Она взяла голубой кофейник и налила в белые кружки кофе.
— Форрест, неужели вас именно так все зовут — Форрест?
Я кивнул. Если есть какое-то уменьшительное от имени, которое дала мне мать, считая, что оно звучит по-английски, то я хотел бы его услышать. Фор? Реет? Форри?
— По правде сказать, Форрест, я и сама не знаю, чем занимаюсь. Я не Бог весть какой художник, но мне нравится считать себя им. Это освобождает меня от скованности.
— Мне вы совсем не показались скованной.
— Я имела в виду, что мне порой надоедает быть старой глупышкой Салли Каваной.
— Человек порой надоедает самому себе, — сказал я, принимая от нее чашку. — Возможно, вам просто нужно больше общаться с людьми. И я рад, что познакомился с вами, Салли.
— Нет, мне больше нравится жить здесь, где ни души в радиусе десяти миль. В сущности, я сама не знаю, зачем я приезжаю сюда: действительно чтобы рисовать или живопись лишь предлог, чтобы бывать здесь. Тут я, по крайней мере, не сталкиваюсь каждую минуту с ухажерами, которые липнут ко мне только потому, что я дочь Меррилла Каваны.
— Меррилла Каваны? Никогда о нем не слышал.
— Ну, его известность не распространяется на весь мир. Но ему принадлежит половина Финикса. Возьмите свой кофе, я кое-что Вам покажу. — Она вдруг остановилась в дверях, как будто о чем-то вспомнив. — Послушайте, вы тут назадавали мне кучу вопросов. А сами-то вы чем занимаетесь, Форрест?
— Ничем.
— Вы хотите сказать, что вы просто бродяга или просто плейбой?
— Я бывший автогонщик.
— Автогонщик? А разве это не глупо для взрослого мужчины — гонять на автомобиле, рискуя сломать себе шею? — Она с интересом посмотрела на меня. — Так вот откуда у вас морщины на лице!