Финики
Шрифт:
Смогли ли мы изменить мир? Смогут ли наши последователи сделать больше? Возможно всё, что возможно вообразить. Ворочаясь в грязной сточной трубе и прижимая к себе любимую девушку, чьи пушистые волосы щекотали мне нос, я думал только о том, что в задницу мне упирается острый камень, и что в мире не существует ничего невозможного.
Молчун убит, а облава проходит по всему городу. Осталось всего-то три горошины из некогда полного стручка. Пришло время раскатиться шариками по земной плоскости. Какого хрена я так много знаю о моментах расставания? Впрочем, это логический конец любого экстремистского приключения.
Если бы кто-нибудь слышал мои мысли, то я бы сказал ему, что ты, занявшись чем-то подобным, будешь, либо убит, либо посажен, поэтому
Город против нас. Против нас человеческая мораль, пасти полицейских овчарок и хмурое московское небо, убежавшее от моего ботинка. Я преступник лишь потому, что делаю то, что считаю нужным. Разосланы ориентировки про то, что среди нас есть длинноволосая девушка и два парня. Алиса, когда мы прятались в одном дворе, неожиданно достает свой нож, и моё сердце уходит в пятки, я чувствую, что во двор врывается погоня. Оборачиваюсь к пустоте, но никого не нахожу, а уже затем замечаю, как Алиса остервенело, рубящими ударами отрезает свои длинные косы. О, милый О'Генри! Тугие, в пасмурном отчаянии русые локоны, падают на землю, а лицо Лиса приобретает задиристый мальчишеский огонь. С короткими волосами, некрасивые обрубки которых она спрятала под кепку, она выглядит как подросток только что сбежавший из детдома. Слава, молча наблюдавший за ней, сказал:
– Тебе очень идёт, Лис.
Через полчаса стало ясно, что район плотно оцеплен и полицаи методично прочёсывают квартал за кварталом. Не зная местности глупо играть в партизанов. Наша троица с рюкзаками - прекрасная мишень для любопытных взглядов старушек. Чтобы проскочить через кордоны надо разделяться. Неужели этот момент пришел?
Я отвожу Славу в сторону и говорю ему:
– Друг, - на меня сходит ложный пафос, - если всё получится, мы с тобой встретимся в сердце нашей расы. На том поле. Время: каждое воскресенье в полдень. Ты понял? Только дай знак, когда это произойдёт. Так, чтобы я понял. Не забудь про это, прошу. Я не предам тебя.
– Я знаю, что не предашь.
Неужели Слава с самого начала так бесконечно доверял мне? И я понимаю, что должен всё ему рассказать:
– Слава, глупо сейчас об этом вспоминать, но тогда... когда на тебя напали шавки, я всё видел... и побоялся прийти на помощь.
Лицо парня озаряет улыбка:
– А я всё ждал, когда же ты признаешь в этом. Я знал об этом и ждал, когда ты решишься рассказать. Спасибо, друг. Я потому с тобой и решил дружить, что увидел в тебе... силу. Настоящего воина, который сможет преодолеть себя. А та история в прошлом, теперь я точно знаю, что ты меня никогда не предашь. И я тоже никогда не предам тебя, как никогда не предавал в прошлом. Дружба навек?
Сколько раз было сказано о предательстве? Сбиваюсь со счета. Когда наши руки сцепляются друг у друга на запястьях, мы со Славой становимся ещё ближе, чем я с Алисой, которая без волос потускнела, как кленовый лист поздней осенью. Я повторяю Славе:
– В сердце нашей расы, на том поле. В полдень каждого воскресенья. Ты меня понимаешь? Если нам удастся выбраться?
Ник верит в победу:
– Обещаю тебе, мы встретимся там.
Слава обречённо кивает, и наше прощальное медное объятие оставляет на моём теле неизгладимые вмятины. С надвинутой на голову кепкой он быстро растворяется за углом. На глаза наворачиваются слезы, ведь Ник всегда шёл, уверенный, не оглядываясь назад, а мне так хотелось в последний раз увидеть победный блеск его глаз и услышать настоящий искренний смех.
Мы с Алисой обнимаемся и идём прочь. У неё есть план, как спасти наши души. В тот день я ушёл, как будто не был. Но когда-нибудь я вернусь. В страну не рабов, а людей. Туда, где мои друзья оставили свои жизни. Туда, где я попрощался с другом. Там, где моя любовь обрезала свои косы. Оставив друга в разрушенном городе, я бежал, забрав время с собой.
Часть V Год спустя
Теперь я живу в другом городе. Он небольшой и мои соседи очень уважают Михаила Круга. Новости из интернета доходят сюда как из далекой галактики. Кажется, что не существует ничего, кроме бьющего о бетонный пирс океана, да белых сопок с перерезанным горлом.
А какие люди здесь! Знаете, полно всякого сброда, у которого душонка пропахла кислым запахом зоны. У них есть задрипанная гитара и понятия, по которым надо жить. Но встречаются и настоящие русские волки. Истрёпанные в вольных ветрах приключений они живут здесь, в краю туманов, в краю дождей. Они снисходительно смотрят на меня, и рассказывая мне дивные истории своей жизни божатся, чтобы то, что пережили они, никогда не случилось со мной. Я всегда соглашаюсь с этим доводом, и они ободряюще хлопают меня по плечу.
По подложным документам, которые благодаря своему таланту сделал Лис, мы ушли от погони, спрятавшись на краю мира. Что стало со Славой, я не знал, но чувствовал, что он жив. До нас не дошло никаких сведений, что были пойманы живые члены КПД. Шумиха вокруг нас как-то улеглась, что позволило многим людям кричать про то, что мы были системной уловкой, предназначенной для того, чтобы люди выпустили пара. Такое ощущение, что россияне первыми изобрели паровой двигатель, и только и занимаются тем, что выпускают пар.
Но, несмотря на то, что мы с Алисой остались живы, многое изменилось. Теперь я смотрю на Алису, которая свернулась рыжей лисичкой в кровати. Я не знаю, как это сложилось, но я, вернувшись к мирной жизни, перестал любить её. За такие мысли Фромм откусил бы мне нос, но я, до дыр зачитав его "Искусство любить", подспудно понимал, что не могу принять его, потому что во мне слишком живо "Искусство убивать". Обычная обывательская жизнь, когда ты пустил кровь и налакался этого опьяняющего пойла, невозможна.
Ночью я записывал разбегающиеся мысли. Выходил непонятный уродец из стихов и прозы:
"...Тогда санитар, устало покачав головой, попросит, паромщиком прикинувшись, один золотой. За неимением платы и наличием дефибриллятора, провидение швырнет меня обратно на койку. Обдумывать ещё полученную в школе двойку, брезгливо выкинув смелость в помойку".
Нет, убивать у меня получалось решительно лучше, чем писать стихи. Мы живём в странное время, когда убийство ценится больше таланта. Впрочем, так было всегда, это уже моё желание витиевато изъясняться виновато. Люди скучают по мировой бойне, которая снова бы намотала их кишки на алтарь победы. Нет, я не был ни в чём разочарован. Я не отрёкся ни от одного поступка, даже когда увидел в программе "Жди меня" матерь, льющую слёзы и рассказывающую про пропавшего сына. По её словам я выходил милым домашним мальчиком, скрытым и замкнутым в себе. С тупым безразличием я смотрел на неё, не понимая, кто же эта женщина и в чём же причина её не наигранной грусти. Я ощущал, что ничем не связан ни с кем из живущих, и когда Алиса обнимала меня, когда мои руки трогали её вновь отросшие волосы, я не чувствовал ничего, кроме безразличия. Я больше не хотел ничего. Прежние вещи, интересовавшие мой дух, поделили себя на ноль. Похоже, что я стал овощем.
Но, всё случилось как обычно неожиданно.
По телевизору показали взрыв и рассказали о семи трупах. Также, по словам журналистки, в СМИ попала закрытая информация о том, что на месте взрыва было найдено несколько экземпляров альбомных листов, на которых оказалось напечатано:
– Там, где мы договорились.
Это поражает, как молотом. Алиса, обнимающая скомканное вместо меня одеяло, тонко пищит во сне. В обычной жизни она обычная девушка. Если бы я встретил ее в одиннадцатом классе, то любил бы до конца света. Но, как пустыня не способна взрастить урожай, так и я, убитый внутри, теперь не способен любить. Она безумно нравилась мне, когда была недоступна и холодна, как ледяная статуя. Отдавшись мне, она растаяла и показала, что внутри является обычной девушкой, которая хочет любви до конца жизни. Мне нужна была только смерть. Собрав вещи, я тихонько целую её в лоб, как это делают с покойниками. Никакой записки, она сама поймёт то, куда я подевался. Если всё пройдет удачно, то я вернусь. И буду жить с ней, по вечерам слушая океан.