Чтение онлайн

Таким образом, этика являет собой труд, процесс, продвижение. Это, как говорили древние греки, осмысленный жизненный путь, ведущий к доброй жизни и наименее дурной из всех возможных. Это единственная истинная мудрость.

Изучение причин. Термин применяется главным образом в медицине, в противопоставление семиологии или симптоматике (изучению симптомов).

Описательное изучение этноса или, более широко, группы людей, рассматриваемой с точки зрения ее культурных и поведенческих особенностей. От этнологии отличается в первую очередь эмпирическим подходом. Этнограф наблюдает и описывает; этнолог сравнивает, классифицирует, объясняет и строит теорию. Этнография требует присутствия «на месте», часто на протяжении

длительного времени; этнологией можно заниматься не выходя из кабинета или лекционного зала, имея под руками доступные труды по этнографии, что, согласитесь, намного более комфортно. На практике этнологами, как правило, становятся этнографы, которым удалось накопить достаточный материал и одновременно устать от экспедиций.

Об этнографии в основном говорят в связи с так называемыми примитивными народами. Однако нет никаких препятствий к тому, чтобы применить те же самые подходы (и сегодня это делается все чаще) к изучению, скажем, рабочего поселка, отдельного предприятия или политической партии. Тогда этнография становится скорее частью социологии, нежели антропологии; она открывает нам новое не столько о человеке, сколько об обществе.

Сравнительное изучение этносов и, более широко, человеческих групп. Примерно соответствует тому, что в англосаксонской традиции, избегающей упоминания термина, называется социально-культурной антропологией. Этнология является одной из гуманитарных наук. Выделяя определенное число различий, но также и структурных или поведенческих инвариантов, она позволяет нам лучше узнать, что такое человечество. Как высказался Леви-Строс, этнология служит продолжением одного замечания, сделанного Руссо: «Если хочешь изучить людей, посмотри вокруг себя, но если хочешь изучить человека, научись смотреть вдаль; чтобы обнаружить свойства, вначале нужно найти отличия» («О происхождении языков», VIII).

Одним из главных достоинств этнологии является отход от центризма, позволяющий ей дистанцироваться от этноцентризма (вплоть до превращения последнего в объект изучения). «Нужно обладать немалым эгоцентризмом и наивностью, – пишет Леви-Строс, – чтобы поверить, что человек, как он есть, способен вместиться в один-единственный из исторических или географических модусов своего бытия, тогда как истинная природа человека заключается в системе различий и общих свойств» («Первобытное мышление, IX; см. также «Структурная антропология, два», XVIII, 3). Этнология, как и всякая наука, стремится к универсальности, но идет путем изучения частностей.

Народ, рассматриваемый скорее как культурная, чем как биологическая (расовая) или политическая (как нация и государство) целостность.

Склонность судить о других культурах исходя из своей собственной, возведенная (чаще всего бессознательно) в абсолют. Непроизвольное стремление любого человеческого существа, преодолеть которое можно лишь частично в результате терпеливого и благородного изучения других культур, что позволяет ограничить значение воспитавшей тебя культуры. Трудность, таким образом, состоит в том, чтобы не отказываться ни от требований универсальности, ни от какой-либо нормативности. Если бы все думали одинаково, ради чего мы воевали бы против этноцентризма?

Намеренное разрушение той или иной культуры. Не (путать с геноцидом – уничтожением той или иной расы или народа. Например, оккупация Тибета Китаем грозит, судя по всему, не геноцидом, а этноцидом.

Объективное изучение нравов и поведения как людей, так и животных, не включающее никаких нормативных понятий. Именно последним этология отличается от этики, так же как объективность биологии (для которой жизнь есть факт, а не ценность) отличает ее от медицины (полагающей жизнь и здоровье нормой). Можно сказать и так: этология есть наука, или то, что стремится стать наукой, тогда как этика скорее искусство – искусство жить как можно лучше.

Именно поэтому и вопреки расхожему мнению этика Спинозы отнюдь не сводима к этологии. Прежде чем судить, следует познать и понять, – это очевидно. Но познание и ценность не сводимы одно к другому, и в этом – одно из основных положений учения Спинозы (всякая истина объективна, ей безразличны наши желания; всякая ценность субъективна и существует лишь в той мере, в какой мы желаем, чтобы она существовала). Но поскольку мы являемся главным образом

существами желающими, а не субъектами чистого познания, постольку мы не можем и не должны отказываться от оценок, потому что это означало бы принять себя за Бога и предаться иллюзиям, либо отречься от человеческого в себе и ввергнуться в несчастье и варварство. Вместе с тем в «Этике» содержится и этологический момент, или этологическая точка зрения, выраженная достаточно ясно: «Я буду рассматривать человеческие действия и влечения точно так же, – пишет Спиноза в начале части III, – как если бы вопрос шел о линиях, поверхностях и телах». Однако в частях IV и V ясно показано, что этого недостаточно и что мы также испытываем потребность «образовать идею человека, которая служила бы для нас образцом человеческой природы», с помощью которой мы могли бы судить о людях и их «больших или меньших совершенствах», их более или менее дурных и добрых поступках (часть IV, Предисловие). Этология необходима, но не достаточна. Цель ведь не только в том, чтобы познать человека, но и в том, чтобы понять, что подобное познание несовершенно, иными словами, максимально приблизить нас к духовной свободе и «блаженству души» (часть V, Предисловие). Свой вклад в достижение этой цели может и должна внести этология, если будет служить достижению норматива (который Спиноза называет «истинным добром»), фактическое содержание которого она способна познать, но не способна обосновать в качестве ценности. Мудрость – не абсолют и не наука; мудрость является ценностью лишь для того, кто желает ее и стремится к ней, не жалея усилий (часть III, теорема 9, схолия). Чтобы вести себя мудро на своем месте, не стоит рассчитывать на истину.

Форма комического. Особенность юмора в том, что он заставляет нас смеяться над тем, что вовсе не смешно. Например, приводимый Фрейдом рассказ о приговоренном к смерти, которого в понедельник везут на эшафот. «Неплохое начало недели!» – ворчит он. Или такая шутка Вуди Аллена: «Не только Бога нет! Вы попробуйте в воскресенье найти сантехника!» Или такие слова Пьера Деспонжа, публично объявившего о своей болезни: «У кого рак больше моего, тот умрет еще раньше!» Подобный юмор предполагает работу, выдумку, отделку. Смешна здесь не реальная действительность, а то, что о ней говорят. Не смысл высказывания, а его интерпретация – или отсутствие смысла. Удовольствие от юмора возникает не потому, что он сообщает нам что-то приятное, а потому что позволяет нам убедиться: ничего, что нас удовлетворило бы, он предложить не в состоянии. Это своего рода траур по смыслу: мы пытаемся его отыскать, убеждаемся, что его нет или он разрушен, и смеемся над собственной несостоятельностью. И все-таки юмор позволяет нам ощутить триумф духа.

Юмор отличается от иронии рефлексивностью и универсальностью. Иронический человек смеется над другими. Юморист – над собой или всем на свете. Он сам включается в смех, который вызывает у окружающих. Вот почему нам так нравится юмор – он позволяет держать на дистанции ego. Ирония презрительна, она отталкивает и осуждает; юмор понимает и прощает. Ирония ранит; юмор исцеляет или умиротворяет.

В юморе содержится элемент трагического, но это то трагическое, которое не желает принимать себя всерьез. Юмор воздействует на надежду, обозначая ее предел; на разочарование, высмеивая его; на страх, помогая его преодолеть. «Я не то чтобы боюсь смерти, – говорит все тот же Вуди Аллен, – просто я предпочитаю оказаться где-нибудь в другом месте, когда она придет». Не слишком надежная защита? Наверное. Но она и не претендует ни на что большее и напоминает, что против смерти надежной защиты вообще нет. Если бы верующие обладали чувством юмора, что осталось бы от религии?

Субъект, рассматриваемый как объект, общее наименование «эго». Тем самым Я одновременно есть объект (или процесс), принимающий себя за субъекта. Я – не субстанция и не бытие; оно не находится «ни в теле, ни в душе» (Паскаль, «Мысли», 688–323); оно есть всего лишь совокупность приписываемых ему качеств или иллюзий, питаемых человеком относительно самого себя.

В словаре психоаналитиков местоимение Я, выступающее в форме существительного, обозначает один из трех структурных компонентов второй топики Фрейда. Это сознательный (хотя и не полностью) полюс психического аппарата, отстаивающий свои права в колебаниях между порывами «Оно», требованиями «сверх-Я» и принуждениями реальной действительности. Это элемент равновесия, однако лишенный стабильности, нечто вроде коромысла весов или вечного «дурака», на которого сыплются все шишки.