Фейерверки смерти
Шрифт:
— Нет, ты забыла еще кое о чем.
— О чем? — напористо спросила Александра Берг.
— О моей, как говорится, тяге к расхищению чужого добра, — с недоброй улыбкой проговорил Владимир. А потом жестко и отрывисто добавил:
— А теперь слушай сюда, девочка. Я не знаю, что ты там обо мне думаешь, только Иван Германович сам взял меня на работу, я не рвался сюда. У меня были иные планы. Ну, например, доесть продукты, которые я у него великодушно позаимствовал в порядке бессрочного заема. А что касается Китобоя, то, во-первых, я никогда, как ты выразилась, не бегал с его ребятишками, а во-вторых, именно по
— Папа всегда спустя рукава относился к своей безопасности, — произнесла Саша. — Я много раз советовала ему завести путного телохранителя, а не этих… шавок.
— Завел.
— Я вижу, что ты не чета им. Но еще… — Она заколебалась, вероятно, боясь сказать что-то совсем уж из ряда вон выходящее, а потом все-таки сказала:
— Мне говорил один знающий человек… Он подозревает, что именно ты, а не кто иной… именно ты…
— Что — именно я?
— Что именно ты можешь оказаться киллером по кличке Робин.
Свиридов смотрел на нее застывшим взглядом, а потом пожал плечами:
— А кто, интересно, этот человек?
— Нет, не твой брат, — поспешно, словно пытаясь упредить последующие его слова, произнесла Александра. — Не Илья.
— А я никогда и не считал своего брата идиотом. Зачем ему нести такую чушь?
Она глубоко вздохнула.
— Занимательно, — сказал Владимир. — Элитный и самый высокооплачиваемый киллер региона ворует продукты в магазине? Нарочно не придумаешь.
Саша опустила голову.
— И вообще, в чем ты меня подозреваешь?
Знала бы ты, что я сегодня дважды спасал жизнь твоему отцу! В том числе один раз — когда какой-то милый мальчик, обжабленный героином, держал нож у его горла. Хорошая у ножа была заточка, между прочим, — Это правда?
— А вот спроси у него самого, — бросил Владимир, не поворачивая головы.
Саша подняла глаза и увидела, что Иван Германович с отвисшей челюстью стоит в дверном проеме и уже битую минуту созерцает неблагопристойное поведение родной дочери, в почти голом виде сидящей на кровати малознакомого ей молодого мужчины.
— Эт-та шо такое? — наконец сумел выдавить Берг и, шлепая тапочками, сделал три неверных шага.
— Совсем не то, что ты подумал, папа, — мгновенно придя в себя, ответила Саша. — Мне нужно было срочно поговорить с Владимиром.
— Я даже догадываюсь, о чем вы с ним тут говорили, — с оскорбительной развязной интонацией сказал Берг. — Бе-зо-бра-зие! Нельзя нового телохранителя ни на минуту одного оставить!
— Если бы мы с Сашей захотели заняться сексом, — перебил его Владимир, приподнимаясь на локте, — то, бесспорно, занялись бы, можете не сомневаться. Но она пришла сюда потому, что беспокоилась за вас. Вот так.
— За меня? Почему же она в таком случае не пришла ко мне?
— Если бы я думала, что тебе угрожает опасность от себя самого, то пришла бы к тебе! — резко ответила дочь.
Берг соображал быстрее, нежели можно было предположить, исходя из его простецкой хари и возмущенно-ошеломленного вида.
Отвисшая нижняя губа его дрогнула, и он сказал:
— Значит, ты думала, что угроза моей жизни… исходит вот от него.
— Ты на редкость догадлив, папик, — холодно резюмировала Александра.
Иван Германович
подошел еще ближе и посмотрел на невозмутимое лицо Владимира, на которое ложились отсветы от экрана все еще работающего телевизора, и выдавил:— Но ведь он… ведь только сегодня…
— Вот об этом я ей и сказал.
Берг тряхнул лысой головой, как будто намереваясь таким оригинальным способом привести в единообразие мельтешащие в ней мысли, а потом, запинаясь, сказал:
— Знаете что… все равно не спится… пойдем в гостиную, выпьем кофе с коньяком. Поговорим.
— Вот это уже лучше, — сказала Саша.
***
В гостиной Саша рассказала Ивану Германовичу историю своего знакомства со Свиридовым: вероятно, она подумала, что отцу уже достаточно негативных эмоций на сегодня, и эта история его позабавит.
Так и вышло: Берг даже позволил себе расхохотаться, и немалым подспорьем тому стало неумеренное количество коньяка, которое тот лил в свой кофе.
Свиридов сидел чуть поодаль и только скромно улыбался: что ж, едва ли этот смехотворный эпизод повредит в дальнейшем. Скорее напротив — это покажет, что он, Владимир, вовсе не машина смерти, которой он уже начал было представать в глазах Ивана Германовича после всех этих мясорубок, что он просто человек со своими странностями и ничто человеческое, в том числе предусмотренная Кодексом тяга к мелкоуголовной романтике, ему не чуждо.
— Ну и ну, — подытожил свои впечатления Берг. — Ну… вот никогда бы не подумал. Значит, те продукты, которые у вас были разбросаны по всей квартире, когда я пришел без приглашения…
– ..и даже та водка, которую пил мой друг Афоня, — продолжил перечень Владимир, — да, все это — товар из вашего магазина.
— Угу… — протянул Иван Германович.
И тут зазвонил телефон.
Глава 7 ПО КОМ ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН
Берг недоуменно взглянул на часы, показывающие десять минут четвертого ночи, и переглянулся со Свиридовым: как, брать или не брать трубку.
— Может, опять что-то случилось? — пробормотал он. — Или это Евгений Иваныч… насчет того же самого.
— А что с Евгением Ивановичем? — тревожно спросила Саша, и Свиридов подумал, что она, по всей видимости, еще не знает о том горе, которое обрушилось на Мещерина.
— Возьму, — решился Берг и снял трубку. — Да, я слушаю. Кто это говорит? Кто-о-о?!
Свиридов поднял на него напряженный взгляд и увидел, как Берг стремительно меняется в лице: ползут вверх тонкие ниточки светлых бровей, отвисает и без того изрядно отвислая толстая нижняя губа, а в глазах появляется выражение сродни тому, что возникает на лице человека, молодецки приложенного веслом.
Впрочем, Иван Германович быстро пришел в себя. Отвел от уха трубку с прижатой на ней кнопкой "Mute" (чтобы абонент не мог его слышать, а потом растерянно произнес:
— Я не знаю, может, не так соединилось… ну, в общем, он говорит, что он — Корнилов.
Свиридов подскочил со своего места и, переключив аппарат на спикерфон, в просторечии — громкоговорящую связь, выговорил:
— Это шутки такие или в натуре Крот?
— А это кто там у тебя гавкает, Берг? — раздался чуть заметно картавящий голос. — Собаку завел, что ли?