Ферма кентавров
Шрифт:
Понятно, почему Он встревожился, когда я рассказала ему о том, что пыталась искать родителей с помощью телепатии. Боялся, что найду.
Бедная моя мама… И отец. Ведь где-то живёт мой отец!
Интересно, может у меня есть братик или сестричка…
Бедная мама Арсена, Таня Халабанова, погибшая потому, что поздно рождать ребёнка в сорок пять лет. Погибшая потому, что наш тренер решил, что ей нужно родить ребёнка. Наверное, она думала, что Коля Зуенко любит её… А это был просто спор!
Лицо мертвого Николая Зуенко. Он подумал, что надо найти сына, хоть чем-то искупить прошлую
Зря сомневалась я, что Роман Иванович говорит правду. Не нужен был никакой экстрасенс. Он ездил по детским домам один. И собирал урожай.
Тёмная, тёмная душевая. Тёмный ужас. Жадно хлюпающий душ.
Мы собираем круглые жёлтые груши-дички на повидло… Это легко, груши лежат ковром под деревом с округлыми зелено-серебристыми листьями… Повидла нужно много, на всю зиму.
Мы красим стойки препятствий в яркие цвета, чтобы было всё так, как будет на соревнованиях, и Арсен брызгается синей краской…
Чистим лошадей и весело перекликиваемся…
Я ещё думала, стоит ли убивать гадов. Явных, незатейливых, видных издалека подонков… Тогда как быть с тем, кто искурочил всю твою жизнь и при этом сделал так, что ты его полюбила?!
Ведь мы Его любили!
Ведь кроме меня, остальные его всё ещё любят!
И, самое страшное, я не могу его ненавидеть… Мне очень больно, мне страшно обидно, но ненависти — нет.
Ночь… Чёртово кладбище. Верка говорит: «Человек вообще самая большая сволочь в мире! Он обманул животных, прикормил, а потом сожрал. И приучил их детей любить себя и слушаться. И постепенно сделал их такими, чтобы ему было удобно и вкусно…»
Только Верка не подозревала, что говорит о себе!
Представляете, я радовалась, думала мне повезло: из многих детдомовцев Он выбрал именно меня… Дура! Другие родились из-за любви, а тебя — вывели. Как выводят породы собак, коров, лошадей. Любовь не при чём…
Я считала, что я бегу, но сад всё не кончался…
Ещё два часа назад казалось, что вот приедет из Киева тренер, и всё будет по-прежнему, начнётся прекрасная обычная жизнь с тренировками, школой, поражениями и победами.
Эта жизнь сломалась как домик из картона, попавший под ноги марширующих солдат.
Я летела в пустоту… Пустота слепила глаза и давила на грудь. Было тяжело дышать. Я захлёбывалась пустотой.
… Интересно, тётя Оля заодно с тренером, или нет? Наверное, да. Невозможно же скрывать свои планы от человека, с которым живёшь вместе, живёшь одной семьёй. Которого любишь — как человека, не как породистое животное.
Понятно теперь, почему они не жили с нами. Мы же — не люди. Мы — животные. А животные должны существовать в специальных помещениях. В курятниках. В коровниках. В конюшнях. На фермах, одним словом…
Улыбающееся тонкое лицо тёти Оли… Интересно, о чём она думала, когда так, с улыбкой, смотрела на нас? О том, какую прибыль получают её муж и Костик, потому, что мы готовим лошадей втрое быстрее, чем взрослые берейторы? О том, что, когда они продадут лошадей, без которых мы жить не можем, она сможет поселиться
в столице, а не в глуши?Она следила, чтобы мы много читали, она рассказывала нам о писателях, поэтах и художниках… Ясно, зачем. Чем больше мы будем развиты, тем более тонкие оттенки чувств сможем воспринимать. Лучше понимать лошадей. Быстрее готовить их к продаже…
Нам говорили: «Мойте руки перед едой», ведь домашние животные должны быть чистыми. — Мы слушались.
Говорили: «Учитесь» — мы учились и читали, много читали.
Работали лошадей.
Убирали дом.
Заготавливали на зиму грибы, орехи, груши, кизил, шиповник.
И всё это делали с радостью. — Хорошие зверьки. Умные зверьки. Можно сказать, разумные зверьки.
Слёзы текли у меня по щекам, слёзы мешались с дождём.
Вдруг я почувствовала чью-то тоску, одиночество, страх…
Боргез!
Мой золотой конь!
Мой лучший друг!
Тот, который никогда не предаст.
Я попыталась побежать и на этот раз действительно побежала.
Закончился персиковый сад. В лес я вошла напролом, не отыскивая тропинку, полезла вверх по скользкому склону. Я чувствовала, где сейчас мой Боргез, как стрелка компаса чувствует север и торопилась, чтобы сократить секунды томительного ожидания. Оступалась, скользила на палых листьях, падала, вставала снова…
Он заржал и закружил на привязи, когда услышал треск веток. Выбравшись к пещере, я увидела, что он вышел из-под укрытия, чтобы как можно раньше увидеть меня. Копытами земля с опавшими листьями была перемешана в одну сплошную массу. Он кинулся ко мне, насколько позволила верёвка. Я обняла его за шею и прижалась к нему.
Лес вокруг нас был неподвижен. Дождь постукивал по листьям — вокруг словно шептали тысячи голосов.
ГЛАВА 17
Я долго стояла, приникнув к Боргезу, и чистокровный жеребец застыл как статуя под шепчущим дождём. А потом я почувствовала, что рыжее плечо, к которому прижимаюсь щекой, — холодное-холодное и по всему телу Боргеза то и дело пробегает крупная дрожь.
Тогда я сняла насквозь промокшую попону, как смогла, отжала и стала неуклюжим, вырывающимся из онемевших пальцев, жгутом растирать понурившего голову Борьку.
Конечно, он был создан для того, чтобы быстро скакать и высоко прыгать. И совершенно не был приспособлен ночевать под холодным дождём в октябрьском поредевшем лесу.
И я поняла, что когда строила планы скрыться на продуваемой всеми ветрами Ай-Петринской яйле, думала только о себе. Ну да, ну да! Разве может домашнее животное отвечать за тех, кто ему, животному, дорог? Разве может принимать решения?
Меня вывели для того, чтобы выезжать и напрыгивать лошадей, а не для того, чтобы думать. Получать корм, приют и в благодарность за это — работать…
Если бы я увела Боргеза в горы — то поступила бы так, как меня запрограммировали поступать. И точно так же плохо пришлось бы Боргезу, если бы я попросила Олега спрятать нас в его сарае. День и ночь взаперти, в темноте, когда только через щели видно солнце и бетонированный двор — что это за жизнь?!
Ну а больше мне пойти было некуда.