Фехтовальщица
Шрифт:
Утром, когда она проснулась, де Зенкур уже стоял одетый.
— Я ухожу, де Жано, — сказал он. — Деньги у вас под подушкой. Вы были прекрасны, как я и думал.
— Только не говорите никому.
— О том, что вы прекрасны?
— О том, что вы спали с «мальчиком».
Альбер расхохотался.
— Блестяще, как всегда! — сказал он. — Мы квиты, де Жано. Удачи, и храни вас Бог!
Но Женька ничего блестящего во всем этом не видела, напротив, от отчаяния ей хотелось совершить любой бессмысленный и страшный разбойничий налет или немедленно убить кого-нибудь.
В
— Ну, как навар, красавочка?
Девушка молча подала ей деньги, который оставил Альбер.
— Маловато за ночь, — проворчала хозяйка борделя. — Ну, да бог с тобой. Без опыту еще, научаешься.
Женька потребовала вернуть штаны.
— Какие штаны?
— Мои, в которых я пришла.
— На кой девке штаны? Да и выкинула я их уже, порченые они. Счас я тебе лучше поесть принесу.
Но от еды фехтовальщицу затошнило. В себя ее привел только приход Проспера.
— Ну, не передумала, Дикая Пчелка? — спросил он.
— Нет, — твердо ответила девушка.
После неподдающейся ее пониманию близости с де Зенкуром это показалось сейчас единственным выходом. Женька бросила свои незаконченные записи в камин и без колебаний отправилась за Художником, творчество которого тоже питала отнюдь не добродетель.
Повезло
«Это не я, это все роль, эта Жанна де Бежар, — твердила про себя фехтовальщица, углубляясь с Проспером в узкие грязные переулки. — Я просто не могу быть такой!» Она продолжала чувствовать себя отвратительно, но внешний мир, в который она погружалась, постепенно начал отвлекать ее от мучительных мыслей.
Добротные высокие дома вскоре сменились низкими и покривившимися. Навстречу стало попадаться все больше нищих. К Женьке лезли со своими предсказаниями смуглые гадалки в пестрых одеяниях, совали свой сомнительный товар аптекари — шарлатаны, предлагали дешевые засохшие лепешки разносчики. Проспер, бесцеремонно расталкивая всю эту шушеру в стороны, вел девушку за собой.
Вскоре они очутились на неком подобии площади, с одной стороны которой была свалка, а с трех других лепились друг к другу небольшие кривобокие домишки. Свободное пространство возле них занимали полотняные шатры, в которых расположились на зиму цыгане. Здесь же жгли костры, готовили на жаровнях еду и продавали разную утварь.
Посреди площади стоял деревянный покосившийся помост, видимо, ранее предназначавшийся для представлений. Под ним в высоком и укрытом превосходным ковром кресле сидел одетый в добротные, но пестрые одежды, бородатый мужчина лет сорока. Протянув ноги в дорогих сапогах к костру, он медленно ел похлебку. Сбоку к нему прилепилась губастая рыжеволосая женщина в таком же разношерстном наряде. Она попивала из фляги вино и покрикивала на мальчика, который держал серебряный поднос с едой. Это был Жан-Жак.
На краю помоста, укрытая курткой, спала девочка в нарядном, но грязном платье. Женька узнала Люссиль. И платье было то самое, которое в день дуэли с д, Ольсино видела на ней фехтовальщица.
Проспер подвел девушку к костру. Все, кто находились поблизости,
зашевелились и придвинулись. От группы дорого, но безвкусно одетых парней, отделился Робен. Сказав что-то бородачу в кресле, он показал на фехтовальщицу. Тот поставил миску на поднос и утер рукавом лоснящиеся от жира губы — видимо, похлебка была доброй. Сверкнувшие на пальцах перстни указывали на его высокое положение.— Это она, говоришь? — уточнил он у Робена и остановил на Женьке свой пристальный тяжелый взгляд.
— Как есть она, Герцог.
— А почто она в таком платье? Прачки разве такие носят? В таких только продажные девки ходят. Копна!
— Не видала, — качнула головой рыжеволосая женщина. — Я в борделях всех девок знаю.
— Шумок она в «Красном чулке» пересиживала, — пояснил Проспер. — Эркюль ей такую одежу подсунула. Своя попортилась, как она в стоке возле прачечной купнулась.
— Шумок?.. Ага… Так, говоришь, Лисица по твоему следу идет? — обратился к фехтовальщице Герцог.
— Идет.
— А что так? Что сотворила-то? Говори честно, а то себе дороже будет.
— Сбежала я… из Бастилии.
Сухое, как земля полупустыни, серо-смуглое лицо Герцога оживилось.
— Хо-хо! Знатно! Рассказывай!
Герцог сделал знак, и ему подали трубку. Он закурил, а Женька рассказала о дуэли с графом д’Ольсино, своем заключении и побеге.
— М-м, курья ляжка! Так ты та самая маркиза де Шале?
— Да.
— А не врешь? Счас к ее славе всякая примазаться могет.
— Спросите у Люссиль, она видела дуэль.
— Что? Люлька? — посмотрел на спящую девочку Герцог. — Она пьяна, водку у Копны стащила. Пусть спит, неча ее трогать.
Слова фехтовальщицы подтвердил Жан-Жак.
— Она не врет, Герцог. Я давно ее знаю. Она нам с Люлькой поесть давала и дядьке одному из знатных ухо ножом снесла, а ишо дело одно было…
— Что за дело?
— Мы полено у булочника стянули.
Все кругом захохотали.
— Кто еще про эту милашку знает? — спросил Герцог.
— Я знаю.
К костру вышел парень в черной повязке под шляпой, и Женька узнала Рони.
— Говори, Студеный.
— Она у нас гостинице жила, под меня копала, все хотела про испанку узнать. Ну, про ту, с которой раньше ейный муженек веселился.
— Узнала?
— Мне сказали, какая-то бумажка вышла про это дело, потом комиссар пришел с людьми. Испанку нашли в конюшне, и мать мою в тюрьму бросили.
— Что за бумажка такая, говори? — спросил девушку Герцог. — Ты, что ли, наклепала?
— Я.
— Так… — потер заросший подбородок хозяин Двора Чудес. — Не наше это.
— Погоди, это может только ейная со Студеным ссора! — воскликнул Робен.
Все вокруг зашумели, но Герцог дал знак замолчать и остановился взглядом на горбоносом мужике с красным платком на шее.
— Что скажешь, Жакерия?
— Зарезать, голову отрубить и на кол! Нечего тут всяким маркизам делать! Все они сызмальства потаскухи и злодейки! — мрачно посмотрел на Женьку Жакерия. — Верно говорю, Веселый Жан? — повернулся он к своему соседу — сутулому мужчине с обезображенным длинным шрамом лицом.