Фартовые ребята
Шрифт:
Осиротевшую контору Лехи, как предполагалось, будут представлять Зубр и Рома. Вот уже второй день, как господин Суровцев покоился на самом престижном в городе Пролетарском кладбище, неподалеку от могилы героя гражданской войны Михаила Ермолаева. Буквально на следующий день после тризны бригадиры стали выяснять, кто же по жизни верхний, но так ни хрена и не выяснили. Обозначился раскол. Половина бригад требовала Зубра, половина — Рому. Базар мог дойти до стрельбы, но нашелся кто-то мудрый, который сказал, что надо послать на «саммит» обоих, чтоб областная криминальная общественность сама определилась, кого она предпочитает видеть лидером в одной из наиболее прославленных и заслуженных преступных группировок. Как ни странно, но довольно здравое замечание некоего Аршина, что «братаны хотели бы видеть фуфло заместо
Примерно такие же смотрины ожидали и Веню с Кузей. Буквально за день до «саммита» Булочка позвонила из столицы и потребовала включить в повестку дня вопрос о том, что пора определиться, кто будет все-таки главой «Прибоя». Поскольку оба корешка прекрасно знали, что для одного из них хорошо, непременно плохо для другого, то на «саммите» надо было сделать им суровое внушение насчет безоговорочного подчинения коллективно вынесенному вердикту и недопустимости шмалять друг друга у подъездов.
Совсем в иной роли на заседаловку пригласили Черепана и Тромбона. Им отводилась, в общем, скромная роль. То есть ребята должны были либо признать, что их конторы кончились как самостоятельные, с позволения сказать, «юридические лица», что сулило им быстрое трудоустройство и определенное место в жизни, либо не признать и попытаться упираться, отстаивая независимость. В последнем случае это для них ни фига хорошего не обещало. Обоих предупредили, что неявка на «саммит» будет автоматически признана отказом от сотрудничества, после чего разговор с ними будет вестись тоже… хм!.. автоматически.
Все остальные системы были представлены штатными руководителями, и их полномочия никто не мог подвергнуть сомнению. Однако, как предполагал Кныш, настроения у них могут быть, мягко говоря, очень и очень разными.
Конечно, настроения Коли Бегемота или там Фыры, которым всегда объедки доставались, никого не беспокоили. Их, если на то пошло, можно было вообще не звать. Особенно Фыру, который все еще не мог расплеваться со своим гоп-стопным прошлым и вел какое-то сверхдурацкое многоотраслевое хозяйство — то машины угонял, то держал общак ширмачей, то пытался курировать наперсточников, то сгарбузовал из бомжей артель по грабежу вагонов и вообще явно отстал от жизни. К тому же Фыра редко бывал трезв и в приличное общество не входил. Но на всякий случай Кныш его оповестил, потому что знал, что Фырин голос может пригодиться.
Что же касается Вити Басмача и Шуры Казана, то всякие слухи и слушки, доходившие до Кныша наряду с вполне достоверными агентурными данными, заставляли волноваться.
Например, имелась информация, что один из бригадиров Вити, Медведь, о чем-то толковал с Тромбоном. Сам Шкворень будто испарился, но последний раз его «Паджеро» промелькнул где-то поблизости от Самсонова, то есть на территории у Басмача. С другой стороны, сам Витя пару дней подряд наезжал в гости к Казану и, естественно, никакого коммюнике по этому поводу не опубликовал. Визит Басмача на похороны Лехи, учитывая их серьезные напряги по жизни и очень серьезные подозрения, под которые угодил Витя, тоже смотрелся как-то странно. Тем более что по ходу поминок Басмач почти полчаса о чем-то калякал с Ромой. А не светится ли тут, блин, какой-то заговор? Или хотя бы сговор?! Во всяком случае, народ явно чего-то химичил, причем на хорошем уровне конспирации, и до самого «саммита» оставлял Кныша в неведении, какой именно кирпич может достать из-за пазухи.
Конечно, были варианты с кирпичом-половинкой и кирпичом полуторным. Каждый может сам оценивать, каким удастся крепче вдарить. Правда, ухайдакать можно и тем, и другим.
«Кирпич-половинка» просматривался как сепаратный договор Басмача и Казана с Тромбоном о переходе Шкворневской системы под их совместную юрисдикцию или разделении ее между Басмачом и Казаном, так сказать, на паритетных началах. Это было еще приемлемо и в рамках того, что разрешала допустить Булка. Но Кныш понимал — ухватившись за этот пальчик, могут и всю руку оттяпать. Может быть, конечно, не сразу, а где-то в перспективе, разумеется не очень далекой.
Но был и вариант с «полуторным кирпичом». Ежели допустить, что составился не просто временный альянс для передела Шкворневского наследства, а, скажем, капитальный союз для того, чтоб спихнуть Булку с руководства. Это было уже не
перспективой, а, так сказать, суровой реалией сегодняшнего дня. И тогда все разговоры о том, что, мол, Светуля как львица защищает в Москве интересы здешней братвы, могут оказаться в пользу бедных. Тем более что вовсе не доказано, что Шкворень со своими московскими связями совсем ушел за горизонт. Домашняя заготовочка могла не сработать. И тогда Витя, Шура и вся прочая публика дружно насядут на Кныша. Если ему даже удастся отложить серьезный разговор, допустим, до возвращения Светки из Москвы, братки начнут явочным порядком оттирать Булочку от доходных мест. И могут покуситься на то, что ему приказано защищать до последнего — объект на Партизанской улице, оставшийся в наследство от Крюка. То есть поставят Кныша перед очень непростой дилеммой: или драться, имея против себя явно превосходящие силы, или тихо подчиниться давлению, может быть, выторговав для себя какие-нибудь благоприятные условия. При этом, естественно, пришлось бы пойти на разрыв с Булочкой, а это могло быть во всех отношениях стремно. Новые друзья, после того как приобретут все, что нужно, о нем и не вспомнят, а Светуля, даже если ей оставят на прокорм один хлебозавод с пиццериями, предательства не простит никогда. То, что она лично пристрелила Серого и зарезала Саню, в народе было известно. К тому же, сманить от Булочки ее «старых гвардейцев» Кнышу не удалось бы.Нет, и думать не следовало о какой-либо попытке изменить хозяйке. Такова уж судьба. В конце концов, сами кликухи роднят: и булки, и кныши — суть выпечка.
«Саммит» должен был начаться в семь часов вечера. Начальник охраны «Чик-чирика» только что доложил Кнышу, что все приглашенные уже прибыли и сейчас не спеша поднимутся наверх, а пока еще есть время, разминаются в баре.
Тем не менее Кныш понял, что пора завязывать со всеми сомнениями, собираться в кулак. Морально готовиться, одним словом.
Он дожидался братков в кабинете директора «Чик-чирика», где стоял солидный стол для деловых совещаний. В смежном с кабинетом зальчике был накрыт банкетный стол, на случай, если все завершится дружбой и согласием.
Действительно, народ стал подтягиваться еще без четверти семь. Первым прибежал Фыра, ужас какой гордый тем, что его вообще позвали в такое избранное общество. Он по такому случаю нарядился поприличнее, побрился в меру возможности, а также выпил всего грамм двести. Фыра достаточно адекватно оценивал свою значимость и скромно уселся поближе к выходу.
Потом явились Кузя и Веня. Первый опередил второго секунд на пять. Хотя оба представляли тут вроде бы одну контору, уселись они по разные стороны стола. Сразу после них пришел унылый Черепан, который уселся рядом с Фырой. Любой другой, возможно, посчитал бы сие ниже своего достоинства. Кузя, например, уселся от Фыры аж на два стула ближе к председательскому столу, где восседал Кныш.
Через минуту после Черепана прибыл мрачный Тромбон, который, должно быть, чуял, что у него сегодня есть шанс отсюда не вернуться. Но тем не менее явился, понимая, что, если не явится, то подпишет себе приговор. Он примостился рядом с Веней, но ближе к двери.
Рома и Зубр пришли вдвоем и не демонстрировали враждебности друг к другу. Уселись рядом с Веней, но ближе, так сказать, к «президиуму».
Запыхавшись, без двух минут семь притопал Коля. Действительно, на Бегемота он был жутко похож. У него не только талии не было, но и шеи. Подбородок как-то незаметно перетекал в плечи. Живая иллюстрация назидания врачей: «Вот к чему приводит постоянное переедание!» Он уселся рядом с Зубром, который тоже весил за 150 кило, но все-таки был постройнее.
Казан и Басмач позволили себе опоздать на пяток минут. Знали себе цену. Может, при Булочке, зная ее беспощадный язычок, они не стали бы нарываться, но, поскольку Кныша за равного явно не признавали и считали всего лишь Светкиной «шестеркой», — а Кныш себя меньше чем за козырного валета не понимал! — нарочно изобразили смущение.
— Братва, жутко извиняемся! — Шура приложил перстнятую лапу к галстуку. — Коктейль досасывали — кайф терять не хотели.
Был бы за этим столом Леха Пензенский, он, наверно, прошелся бы так слегка, насчет того, что братанов родных и их драгоценное время надо уважать. Но Леха лежал в могиле и если наблюдал за совещанием, то только по телику с адской сковородки.