Факел
Шрифт:
— Прекрасно! — заметил Гиппократ. — Но раз он пастух, то значит, вы видите его и слышите его голос?
Глаза Никодима блестели от удовольствия — эта беседа ему очень нравилась.
— Иегова, — сказал он, — еще и веяние тихого ветра. Написано, что Илия поднялся на высокую гору и воззвал к господу: «И вот, господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы перед господом, но не в ветре господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении господь; после землетрясения огонь, но не в огне господь; после огня веяние тихого ветра, и там господь».
Гиппократ кивнул.
— Сократ, — сказал он, — учит, что у людей есть души и что они каким-то образом
Проводив Никодима до дверей, он вышел вслед за ним во двор и остановился, глядя на звезды. «Надо помочь этому молодому человеку и в будущем справляться с его болезнью», — подумал он и заговорил с Никодимом о его отце и о дальнейших планах.
— У всех людей, — сказал он, — есть свои несчастья, и надо уметь жить с ними и преодолевать их. Такова и твоя эпилепсия — не больше. Я думаю, теперь ты будешь чувствовать себя лучше. Но как бы то ни было — у тебя впереди вся жизнь. Найди себе дело. Попробуй, когда вернешься, принять участие в постройке стен нового Иерусалима.
Глава XIV Праздник Аполлона
Когда на следующее утро Гиппократ вышел из дому с дорожной сумкой в руке и направился к воротам усадьбы, было еще темно. Вдруг его пальцы лизнул теплый язык, и во мраке послышалось восторженное повизгивание Бобона. Пока Элаф зажигал факел от масляного светильника, мерцавшего в привратницкой, Гиппократ нагнулся к собаке и принялся поглаживать короткую шерсть на голове и теплом боку.
— Эх, Бобон, Бобон! Как тебе понравится, если я привезу тебе из Книда красивую молодую хозяйку? Не виляй хвостом — надежды на это мало!
Элаф вскинул на плечо сумку своего господина и, высоко подняв факел, вышел за ворота. Гиппократ следовал за ним, стараясь держаться в кругу света, а Бобон уронил голову на лапы и, грустно помахивая хвостом, негромко тявкнул на прощанье.
Наступил первый день знаменитого праздника Аполлона Триопионского. Все жители Коса, сумевшие заручиться местечком на корабле или в лодке, отправлялись сейчас через залив Керамик и вокруг Книдского полуострова в Триопион. Этот обычай возник в незапамятные времена — когда именно, не знал даже их земляк историк Геродот.
Гиппократ и Элаф молчали всю дорогу до гавани. Там Гиппократ велел рабу поставить сумку на землю. Старый привратник с неохотой исполнил приказание. Он чувствовал, что что-то неладно, но не знал, в чем дело.
— Да будут милостивы к тебе боги, — сказал он.
Гиппократ поблагодарил его и долго смотрел ему вслед, пока факел не превратился в огненную точку и не исчез вдали. Его глаза не сразу привыкли к темноте, и несколько минут он ничего не видел. Остро пахло рыбой, и ему вспомнилась Галасарна. Поднялся холодный ветер. Фонари над открытыми лавчонками на берегу раскачивались все сильнее. А между лавчонками он, привыкнув к темноте, разглядел теперь плакучие ветви тамарисков. Они колыхались на ветру, как женские волосы, как одежды плакальщиц, в медленной пляске приближающихся к могиле. Он вспомнил слова, которые десять дней назад сказала ему на прощанье мать: «Впереди ждет беда, а может быть, и трагедия».
— Гиппократ! — окликнул его чей-то голос, и он отозвался. Вскоре из тьмы вынырнула приземистая широкоплечая фигура его брата.
— Вот ты где! — воскликнул Сосандр. — А я решил было, что ты отправился в Триопион вплавь — очень уж рассеянным стал ты за последнее время. Я сказал бы, что ты влюбился, да только я ни разу не видел, чтобы ты хотя бы посмотрел на женщину. Говорят, наша триера стоит на якоре где-то там. Нам пора перебираться на нее — она отплывет, как только солнце встанет над Карийскими
горами.Они пошли по берегу мимо столов, за которыми нарядно одетые горожане ели горячую ячменную похлебку или пили отвар. Небо на востоке посерело, и на островке, замыкающем гавань, возникли черные силуэты колонн. Над водой скользили огоньки лодок, и по гавани разносились зычные окрики гребцов.
— Ну и толпа! — воскликнул Сосандр. — Давно уже игры не вызывали такого горячего интереса. Некоторые утверждают, что Клеомед обязательно выйдет победителем в кулачных состязаниях. А другие говорят, что он перед самыми играми перестал готовиться. Ну, если ему придется встретиться с Пейсиродом с Родоса, внуком Диагора, он, пожалуй, пожалеет об этом. — Помолчав, он продолжал: — Наши земляки очень довольны, что ты снова будешь представлять их и произнесешь речь со ступеней храма, Гиппократ. Они говорят, что ты гораздо красноречивей Эврифона, хотя никак не возьму в толк, откуда это может быть им известно. Но как бы то ни было, про все это я слышал вчера в цирюльне. А Подалирий едет с нами?
— Нет, — ответил Гиппократ. — Он останется здесь принимать больных в ятрейоне и навещать их в городе, если у него хватит времени. Ему будут помогать младшие асклепиады. А вот Пиндар едет.
При этих словах к ним подошел Пиндар, и в ту же минуту раздался крик:
— С дороги! С дороги!
Они отскочили, и мимо них по песку проскрежетала большая лодка, которую, пыхтя и ругаясь, толкали моряки. Лодка скользнула в воду, скрежет прекратился, и якорь с плеском упал на дно.
— Сюда, — сказал Пиндар. — Лодка с триеры города Мерописа вон там, дальше по берегу. Я буду грести — сегодня очень многие горожане, желающие попасть на праздник, вызвались заменить гребцов. Так нам не придется платить за проезд.
Их лодка отвалила от берега, и вскоре перед ними выросла триера с высокими палубами на носу и на корме. В средней части судна тянулись три яруса скамей для гребцов и поднималась тяжелая мачта с поперечными реями. Еще несколько ударов весел — и они увидели металлический рог, торчащий на носу над самой водой. Он заканчивался острым железным наконечником. Городская триера всегда должна быть готова к войне, готова таранить и топить вражеские корабли. Через прорези в борту было видно, что гребцы усаживаются за весла.
— На каждом борту по восемьдесят семь гребцов, — заметил Сосандр. — Но ветер обещает быть попутным, и мы доберемся до места еще до полудня, а гребцы всю дорогу будут сидеть сложа руки.
По веревочной лестнице они поднялись на корму.
— Погоди-ка, Пиндар, — окликнул Гиппократ молодого асклепиада. — Прежде чем идти к другим гребцам, погляди внимательно на восточный край небосвода. Заметь, какого цвета полоса над Карийскими горами — она темно-оранжевая. А теперь посмотри повыше. Небо там фиолетовое, но, переводя взгляд все ниже, ты можешь заметить и другие оттенки: синий, зеленый, желтый, оранжевый. А если ты взглянешь туда перед самым восходом солнца, то увидишь под оранжевой полоской еще розовую и красную. Таким образом, мы видим там все цвета радуги, и расположены они в том же порядке.
— Да, верно, — ответил Пиндар. — Эмпедокл сказал бы, что именно в эти цвета окунула свою кисть Сфайрос, когда она создавала мир и нас. В поэзии Эмпедокла есть глубокий смысл, и я никак не могу забыть того, что он говорил.
— Ты и сам поэт, — ответил Гиппократ. — Но берегись! Не доверяй крыльям поэзии или философии, исследуя природу, человека и болезнь.
Пиндар ушел, а сыновья Гераклида остались стоять на корме под пестрым навесом. Кормчий выкрикивал слова команды. Подняли якорь, весла погрузились в воду, и триера по дуге пересекла гавань, свернула в пролив и вышла в открытое море.