Фаэрн. Ломаная спираль
Шрифт:
Глава 9
Глава 9. Голоса в темноте
Хронология: параллельно основной линии. Дни 2–4 похода. Рабские ярусы Отнорка и удар по пограничной крепости.
Имя — последняя роскошь прошлой жизни, которую отнимает рабство. Сначала у человека забирают свободу, затем привычки, затем право на собственный образ жизни, сна и повседневности, а после приходит черёд имени, потому что назвать себя — значит хотя бы в малом остаться собой. Она не помнила своего имени уже так давно, что сама мысль о нём казалась почти непривычной. Слишком многое было унесено тьмой, голодом, кровью и тем унизительным, тягучим однообразием рабской жизни, которое не просто калечит, а выедает из памяти самое хрупкое и самое ценное.
Когда-то, вероятно, имя у неё всё же было. В другой жизни — той, что теперь виделась не прошлым даже, а чужим, периодически вспоминаемым сном — было солнце, и все зелёное, живое, настоящее. Лучи, дробящиеся
Она была дартиир, светлой эльфийкой, хотя от прежней светлости в ней сохранилось немногое. Кожа, некогда золотистая, стала цвета старого пергамента, пряди, которые ещё не вырвали, висели грязными сосульками, а глаза, когда-то, кажется, зелёные, выцвели до мутной болотной блеклости. Крепость дерро — или, вернее, то, что они с привычной самоуверенностью называли крепостью — была огромной древней каверной, вырубленной чьими-то нечеловеческими руками задолго до нынешних хозяев. Стены её покрывала чёрная слизь грибов-паразитов, пахнущая кислым железом и сладковатой гнилью. В первые годы плена от этой вони её выворачивало, теперь же она могла есть всё, что не убивало немедленно. К рабству, если уж говорить честно, привыкают не потому, что оно становится легче, а потому, что тело удивительно небрезгливо в средствах собственного выживания.
Рабов держали на нижнем ярусе, в длинных штольнях с низкими потолками, приковав за щиколотки к общей цепи. Людей было больше всего, затем шли дуэргары, потом гоблины, а она, единственная эльфийка, числилась не работницей даже, а диковиной, предметом жестокого и очень практичного интереса. В шахты её не отправляли. Шаманы дерро полагали, что кровь дартиир усиливает магию. Раз в несколько дней её уводили в ритуальную каверну, собирали кровь в каменные чаши, бормотали над ней свои косноязычные заклинания, а потом возвращали обратно, выдавали миску грибной каши и оставляли до следующего раза. Она давно перестала сопротивляться — не от смирения, а от ясного понимания, что иногда выживание заключается в непротивлении и терпении. А ошибались они лишь в одном, магии в ее крови почти не осталось. Дартиир были плохо приспособлены к жизни в Подземье.
Дни в плену почти не различались между собой. Каждый был зерцалом предыдущего. Пробуждение от холода. Перезвон цепей — конвоиры проходили вдоль штольни, пинками поднимая тех, кто не поднялся сам. Миска каши — грибная, всегда грибная, с привкусом слизи и чего-то едкого, от чего немели дёсны. Работа — для неё это означало не шахту, а верхний ярус: поднос воды шаманам, уборка ритуальных залов, иногда — перетаскивание тюков с чем-то тяжёлым и мёртвым, от чего пахло фекалиями, тленом и запекшейся кровью. Потом — снова штольня, снова цепь, снова темнота. И сон без сновидений, если получится. Чаще не получалось.
Другие рабы говорили мало. Люди — те, что ещё сохранили рассудок — иногда перешёптывались по ночам, делясь слухами о побеге, о каком-то тоннеле, ведущем к поверхности. Она слушала их и молчала. Когда-то она тоже пыталась сбежать. Трижды. Первый раз — в первый год плена, когда ещё помнила своё имя и верила, что лес ждёт её за бесконечной толщей камня. Второй — через много лет, когда конвоир задремал на посту и цепь оказалась закреплена слабее обычного. Третий… третьего раза она не помнила отчётливо, только боль и темноту, долгую темноту, и чьи-то руки, державшие её, пока она кричала. После третьего раза она перестала пытаться. Не потому, что надежда умерла, а потому, что надежда стала каким-то чужим, непонятным словом на языке, которого она больше не помнила. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда шаманы увели её обратно в штольню и приковали к цепи, и тяжёлые шаги стихли за поворотом, и темнота сомкнулась привычным кольцом — она услышала голос. Не снаружи. Внутри. Он пришёл тихо, как прилив — сначала лёгкое давление в затылке, потом покалывание за глазами, потом… слова. Не слова, нет. Образы. Ощущения.
Что-то настойчивое и холодное, как вода горного ручья, вливающаяся в пересохшее русло. Оно не говорило — оно спрашивало, но не словами, а прикосновениями к самой ткани её сознания, щупая, пробуя, оценивая. Что ты? Она вздрогнула. Вокруг спали рабы — храп людей, бормотание гоблинов, тяжёлое дыхание дуэргаров. Никто не шевелился. Никто ничего не слышал. Что ты? — повторился вопрос, и на этот раз она ощутила его яснее: любопытство, холодное и бесстрастное, как взгляд учёного на подопытное существо. Без злобы, без жалости. Чистый интерес. Она попыталась ответить — не словами, а мысленно, как отвечают на прикосновение — отдёрнуться, закрыться, стать невидимой. Когда-то она умела ставить ментальный щит — все дартиир учились этому с детства, ибо мир был полон тварей, охотящихся на разум. Но щит давно рассыпался,
съеденный годами плена, болью и отчаянием, и её попытка закрыться была похожа на попытку остановить речной поток узкой ладонью с тонкими пальцами. «Не бойся», — не сказал, а словно вложил в неё голос, и в этих не-словах было столько равнодушия к её страху, что стало ещё страшнее.— Ты — маленькая. Ты — неинтересная. Но ты — слышишь. Это… редкость.
А потом голос ушёл. Просто ушёл, как будто его и не было, оставив после себя только головную боль и привкус чего-то чужого в мыслях — солёного, минерального, похожего на вкус подземной воды, которую набирали из колодцев крепости. Она лежала в темноте, прижав ладони к вискам, и пыталась дышать. Пыталась понять, что произошло. Пыталась вспомнить, было ли подобное раньше — и не вспомнила, но… Что-то было. Не голос, но ощущение присутствия, далёкого и тяжёлого, как грозовая туча за горизонтом. Оно появилось недавно — несколько дней назад? Декаду? Год? И росло, как растёт гриб-паразит, незаметно и неостановимо. Что-то пришло в крепость. Что-то, чего боялись даже шаманы.
Она знала это, потому что видела. Не тогда — раньше, когда её вели через верхний ярус к ритуальной каверне. Обычно конвоиры тащили её по одному и тому же маршруту — третья штольня, подъём, поворот налево, длинный коридор с факелами. Но в тот раз, несколько дней назад, третья штольня была перекрыта — обвал или ремонт, она не разобрала, и конвоиры повели её через четвёртую, через секцию, которую она раньше не видела. Там была дверь. Большая, металлическая, не похожая на грубую работу дерро. Гладкая, без ручек и петель, с единственным украшением — выпуклым символом в центре, похожим на глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Дверь была закрыта, и перед ней стояли два дерро-охранника, крупные, молчаливые и с пустыми глазами. Те самые глаза, которые она потом видела у трёх других дерро в блестящих хитонах, приходивших к шаманам и разговаривавших с ними так, как хозяин разговаривает со скотом. Шаманы, которых не боялся никто в крепости, перед этими тремя сжимались, мельчали и становились тише, очень осторожно выбирая слова. За этой дверью что-то было. Она не видела, что, но чувствовала — даже сквозь толстый металл, даже её истощённым, почти мёртвым внутренним чувством.
Холод. Ментальный, а не природный. Холод разума, настолько огромного, что рядом с ним её собственное сознание казалось искрой рядом с ледником. Конвоиры протащили её мимо двери за считанные секунды, грубо дёрнув цепь, но этих секунд хватило, чтобы холод вошёл в неё и остался. С тех пор она слышала. Сначала — просто давление на разум. Потом — шёпоты. И вот теперь — голос.
Трое в блестящих хитонах появились в крепости примерно тогда же, когда началось давление в голове. Она не могла назвать точной даты — в подземелье время измерялось не днями, а событиями, и разных событий в рабской жизни было немного. Но связь ощущалась. До их прихода крепость жила обычной для дерро жизнью: грязной, жестокой, хаотичной, но — понятной. Шаманы правили, воины подчинялись, рабы работали. Добытая руда уходила куда-то дальше к королю Приберу. После их прихода что-то сдвинулось. Она стала замечать странные мелочи. Конвоиры стали молчаливее. Побои — реже, но, когда случались, били сильнее, с какой-то скупой точностью, словно дозированно, без привычной злобы. Рабов стали водить к ритуальным залам чаще, и не только её — людей тоже, хотя раньше шаманы интересовались лишь эльфийской кровью. Потом — исчезновения. Трое мужчин из дальнего конца штольни, крепких, ещё не сломленных. Их увели однажды утром и не вернули. Цепи остались пустыми. Когда она спросила — взглядом, а не словами, потому что ей казалось, что она давно разучилась говорить — старый дуэргар, прикованный напротив, только покачал головой и прижал палец к губам. Потом забрали двух гоблинов. Потом — ещё троих людей. И каждый раз это были конвоиры с пустыми глазами. Каждый раз — молча. Каждый раз цепи оставались незанятыми, и в штольне становилось чуть просторнее и намного страшнее.
Утро — если в подземелье вообще можно говорить об утре — в этот раз ознаменовалось криком. Она проснулась от грохота — конвоиры бежали по штольне, звеня оружием и крича на своём гортанном, лающем языке. Рабы вжались в стены, привычно ожидая побоев, но конвоирам было не до них. Они пробежали мимо, не остановившись, и в их криках она разобрала одно слово, повторяемое снова и снова, с нарастающей паникой. Дроу. Идут дроу. Цепь дёрнулась — кто-то из людей, прикованных ближе к выходу из штольни, попытался встать, и его тут же сбил с ног пробегающий мимо дерро. Человек упал, хрипя, и затих. Остальные замерли. В темноте, в спёртом воздухе, насыщенном запахом грибной слизи, нечистот и немытых тел, висела тишина — та особенная тишина, которая наступает, когда все вокруг одновременно задерживают дыхание. Она тоже затаила дыхание. И в этой тишине вновь почувствовала его — далёкого, холодного, спокойного. Голос не вернулся, но его присутствие было здесь, неподвижное и внимательное, как у паука в центре паутины, наблюдающего за мелькающими мушками. Оно не боялось дроу. Оно их ждало.