Евпраксия
Шрифт:
До сознания Евпраксии суть запутанных тирад пробилась не сразу слово сквозь чащу по склонам ползло что-то гадкое, липкое, зловещее. Темные слова, темные намеки. За ними опять замаячил одноногий насильник Заубуш, бес во мраке соборных сборищ, и пятеро тех нагих псов, что хотели обесчестить ее. Наверное, и за новым хищноглазым пройдохой тоже стоит Заубуш. Но ей теперь нет дела до них до всех! Она императрица, но не жена... этого... обессиленного! Не жена, и никогда ею не будет.
Евпраксия встала и молча подошла к двери.
– Я еще не все сказал!
– выкрикнул Генрих вослед.
– Вы еще не все услышали!
Как
Но на сей раз оружие Генриха обернулось против него самого. Теперь Евпраксия не захотела его слушать. Но прикидывалась глухой - просто уходила от него, оставляя императора наедине с его немощным бормотаньем!
– Я запрещаю вам беседы с Конрадом!
– поспешая за нею, кричал Генрих.
– Все, все запрещаю! Не разрешаю ничего!.. И я приду в вашу спальню сегодня ночью!
Конрад выехал из замка без Евпраксии. Должно быть, молился в церкви Санта-Мария, стыл, потерянный на холодном каменном полу, средь каменных стен, под каменными сводами согнутый тьмой и одиночеством; под вечер, когда возвратился, был еще прозрачней обычного в своей бледности, снисходительно усмехнулся стражникам у ворот и встревоженно оглядел скопленье шумливо-снующих рыцарей на дворцовом подворье. За ним бдительно следили чьи-то враждебные глаза; императора известили, и когда выехал германский король, и когда возвратился, известили также, что при возвращении Конрада сопровождала собака. Да какая там собака - небольшой черный песик, весело помахивая хвостом, вбежал следом за лошадью Конрада в ворота, стража его пропустила, не отваживалась прогнать: кто его знает, пес столь высокой особы, может быть, тоже значительное существо, лучше не связываться.
Про пса императору доложил, конечно, Заубуш. Кто же еще мог осмелиться?
– Где пес?
– резко спросил Генрих.
Заубуш не поторопился с ответом. "Пес". Слово-то могло касаться и бездомной собаки и... кто его знает, может, и сына императорского, кто в последнее время выказывал слишком опасную близость к императрице.
– Пес в замке, - сказал Заубуш с таким двусмысленным выражением на своем красивом лице, что при случае мог приписать этого "пса" и на свой счет.
– Спрашиваю про собаку!
– уже разгневанно крикнул император.
– И я про собаку, - ответил барон.
– Говоришь, в замке?
– Да, император.
– Приблудный пес?
– Все признаки свидетельствуют о том.
– И ты спокойно стоишь передо мной?
Тут позволил себе удивиться недоуменно даже Заубуш. Неужели он стареет?
– Не постиг, император.
– Того пса могла подослать сама Матильда!
– Вот что не пришло мне в голову, император, в мою старую глупую голову.
– Может, он бешеный, может, это дьявол мор напускает на нас? Может, пес забрался уже и в императорскую спальню! Пес в замке, а мои люди равнодушны к этому вторжению!
– Ваше величество, я в самом деле не подумал о происках врага. Меня охватывает ужас: пес в императорской спальне!
Новый "друг" императора стоял черной тенью позади Генриха и молчал, посверкивая глазищами, но барон мог бы поклясться, что выдумка насчет пса - его работа. Когда только он успел нашептать ее императору - вот что оставалось невыясненным. Неужто барон и впрямь так состарился, что уже
утрачивал наблюдательность?– Я сделаю необходимые распоряжения, император, - сказал Заубуш.
Генрих весь трясся.
– Найти собаку! Перевернуть весь дворец! Весь замок! Всю Верону! Может, это сама Матильда обратилась в пса! Или Урбан! Ищите! Мигом поднять всех на ноги! Послать ко мне Конрада! Где Конрад? Где императрица?
Крик, топот, бряцанье оружия. Во дворах замка строились конные рыцари в полном боевом снаряжении, будто должно было отбивать нападение множества врагов. Метались люди с факелами. В лихорадочном беспорядке огни вспыхивали внизу, на стенах замка, в окнах и амбразурах башен. Безжалостно вырубались кусты роз в цветниках, где любила гулять Евпраксия - ведь и там, как и повсюду, мог спрятаться пес!
Во дворцовых покоях толклись и мельтешили перепуганные слуги. Впереди всех скакали, неистовствовали Шальке и Рюде, ворвались и к Евпраксии, опрокинули подставку для книги, которую она читала, напугали Вильтруд, бегали вокруг императрицы, нагло кричали:
– Где собака? Гав-гав!
– Где песик? Тяв-тяв!
– Где? Гав!
– Где? Тяв!
Евпраксия поняла: Заубуш мстит за свой позорный лай под столом на пиршестве. Молча указала шпильманам на дверь. Но они продолжали носиться по комнате, паясничая вовсю. Тогда она топнула ногой:
– Вон!
Появился аббат Бодо, сурово уставился на придурковатых, те исчезли, понесли свое гавканье дальше по другим комнатам и коридорам.
– Дочь моя, - обеспокоенно промолвил аббат, - во дворце в самом деле появился пес приблудный.
– Вы исповедник или собаколов?
– уколола его Евпраксия.
– А что, если он бешеный? Опасность прежде всего для вас, дочь моя. Ведь женщина беззащитна пред дьявольскими стихиями.
– Это просто гадкая затея Заубуша.
– Но все видели, как пес вбежал в замок следом за королем Конрадом.
– Выдумки! Не мог Конрад привести какого-то бешеного... Отче, вас прислали?
– Меня прислал сюда долг.
Снова влетели Шальке и Рюде, снова загавкали, запаясничали; следом за ними вошел Заубуш.
– Мы нигде не можем найти этого проклятого пса, ваше величество, развел руками барон.
– Я о том вас не спрашивала, барон, - холодно заметила Евпраксия.
– Простите, ваше величество. Про пса у меня вырвалось невольно. Вас просит к себе император.
– Не слишком ли поздно?
– Для императора время ничего не значит.
– Скажите ему, что мы поговорим завтра.
– Он просит вас немедленно... У него уже...
– Заубуш немного помолчал, смакуя то, что должен был добавить, потом сказал: - У него уже король Конрад. Они оба просят вас.
– Вам нужно пойти, дочь моя, - вмешался аббат Бодо.
– А как же будет с ночной молитвой?
– съязвила Евпраксия.
– Молиться никогда не поздно.
Она позвала Вильтруд и пошла в императорские покои. Приставленные Заубушем рыцари факелами освещали переходы. Еще метались по дворцу люди, все искали и не находили таинственного пса. Императрица шла гордо, высоко подняв голову в светящейся короне волос. Вильтруд с трехсвечником пугливо держалась чуть позади Евпраксии; где-то возле императорских покоев умело отстала, отстали и все другие, дальше не смел идти никто, кроме Евпраксии.