Чтение онлайн

– M’ijo, – сказала она, – не плачь. Пожалуйста, не плачь, – повторяла она, держа меня в объятиях.

Она впустила меня в комнату, усадила на свою маленькую кровать и, продолжая обнимать, что-то бормотала по-испански. Я не сразу разобрал «Аве Марию». «Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей». Не знаю, сколько раз Елена повторила молитву, но в конце концов и я начал повторять за ней, тоже по-испански, хоть и больно было говорить стиснутым горлом.

– Не плачь больше, пожалуйста, – сказала Елена. Встав, она перенесла к двери собранный чемодан, потом достала из-под раковины в маленькой

ванной косметичку и начала складывать в нее туалетные принадлежности.

– Может, останешься? – Я проявил малодушие: ведь сейчас канун Рождества, семья Елены ждет ее в Бронксе! Она и так задержалась сегодня. Я знал, что она хотела успеть к полуночной мессе в своей церкви.

Закончив сборы, Елена выключила свет. Комнату освещала только лампочка на крыльце.

– Можешь сегодня спать здесь, – предложила она. – Я не против. Только уж будь умницей. – Елена стояла у двери, и я не видел ее лица. Она была всего лишь силуэтом в свете лампы на маленьком крыльце. – Пожалуйста, – снова сказала она и, ничего не добавив, подхватила вещи и поспешила вниз, в гараж, к своей машине, чтобы поехать наконец в отпуск.

Над кроватью висело распятие, привлекшее мое внимание, еще когда я пил на крыльце из горлышка. Прощение, как меня учили, – это путь к миру, но пока, думал я, сойдет и покой. Проваливаясь в забытье, я чувствовал, как язык становится вялым и толстым. Когда давно пьешь в одиночестве, уже не обольщаешься мыслью, что голова остается ясной и соображаешь ты четко. Ты распадаешься на части и понимаешь это, тебе хочется превратиться в бесформенную груду, подобно тающему снеговику, стать грязной лужей, а потом исчезнуть.

Рождественским утром я с трудом вытащил себя из квартиры Елены и поплелся в дом принять душ. Я был слабым и дерганым и, стоя под горячими струями, надеялся выпарить токсины. Мы с матерью мучились похмельем по отдельности, договорившись не открывать подарки у елки, не пить эгног за завтраком и не есть пшеничные лепешки с топлеными сливками, что столько лет было нашей семейной традицией. Болью било от самых простых, обыденных вещей, и мать пряталась от этой боли под одеялом большую часть дня.

Я несколько раз звонил отцу Грегу и попадал на автоответчик, но сообщения не оставил. Сегодня Рождество – наверняка его пригласили в чей-то дом. Если его нет в приходе, кому мне еще звонить? Вряд ли Донован-старший захочет пообщаться, а если и захочет, я не знаю, как связаться с ним по телефону – как-то ни разу не пришлось.

Вспомнилось утро несколько недель назад, когда я в последний раз видел Донована-старшего. Из очередной длительной поездки по Европе он вернулся в пятницу, когда я уже лег спать. Наутро я встал поздно и застал его в кухне с очередной газетой. Рядом высилась аккуратная стопка уже прочитанных, а из стоявшей рядом пепельницы, истончаясь, вился дымок. На Доноване-старшем была полосатая пижама. Я сел напротив и взял секцию «Таймс», которую он уже отложил. Он откашлялся и глубоко вдохнул своими забитыми мокротой тяжелыми легкими.

– Добро пожаловать домой, – сказал я.

– Ага. – Он зевнул и потер лицо.

– Ты многое пропустил.

– М-да? Ну, я вселял надежду в европейцев. Нефть дешевеет, туристический бизнес разоряется, ВВП за последний квартал снизился и продолжает падать. Все до смерти напуганы и не желают раскрывать карты. Ну вот как можно спасти экономику, во имя Господа?

Трудом, упорным трудом! Все всегда упирается в труд. – Донован-старший сердито взглянул на меня, будто рецессия продолжалась по моей вине.

Он был заспанный, взлохмаченный, под глазами багровые мешки. Седые волосы на груди курчавилась на лацканах пижамы. Он пододвинул кофейную кружку к краю стола:

– Не нальешь мне еще?

Я поднялся, взял с большого круглого стола термос, налил себе маленькую чашку и отнес термос на стол, поставив рядом с кружкой. Нахмурившись, Донован-старший налил себе кофе и пододвинул мне газеты:

– Твоя реплика.

В какой-то момент я понял, что, говоря: «Тебе пора начинать участвовать в общем разговоре», Донован-старший прозрачно намекал на то, что мне пора повзрослеть. Но тем утром, просматривая газетные заголовки, я задался вопросом, в каком же мире мне предстоит взрослеть: везде, куда ни глянь, что-то пугающее.

– Гнетущее впечатление, – сказал я наконец.

– Ты говоришь, как твоя мать. Все зависит от твоих намерений, почитай своего Ницше.

Я некоторое время слушал его натужный кашель.

– Не выспался? – спросил я.

– К некоторым кроватям трудно привыкнуть. – Донован-старший попытался отгородиться улыбкой, и я невольно подумал, что у него на уме. – Иногда я просыпаюсь в самолете и не помню, куда, черт побери, лечу.

– Ясно.

– Порой трудно вести правильный образ жизни.

– Ясно.

Мы начали пить кофе.

– Я уже не выдерживаю прежний темп.

– Ясно.

– Черт, я пытаюсь с тобой поговорить, прежде чем спустится твоя мать и заведет свою шарманку. Я хочу, чтобы ты кое-что знал. – Он потер лоб. – Мне всегда было важно, чтобы у меня был сын. Я пытался тебе передать… Мне очень нравилась эта роль… – Донован-старший оборвал фразу, потому что из стереосистемы по всему дому полились гитарные аккорды – что-то из классики. Он покачал головой: – Мне важно тебе сказать… Слушай, в ближайшие дни я не хочу никаких ссор. Давайте все будем помягче друг к другу, если сможем.

Я напрягся. Мы с ним мало общались с тех пор, как у меня начался учебный год, и впервые за всю жизнь он так настойчиво пытался со мной поговорить.

– Я скоро уеду, – продолжал Донован-старший. – Обратно в Брюссель.

– А, ну, это как всегда. – Мне в любом случае не хотелось больше его слушать. – Пойду вызову машину, мне сегодня на работу.

– Разве ты еще не научился водить?

– В этом семестре я не пошел на курсы, работы много.

– А совмещать не пробовал?

– Я не видел тебя больше месяца…

Он снова потер лоб.

– И чего ты ожидаешь от такого non sequitur? [2] Ты ведь еще даже не занимался этим вопросом! Ты принимаешь живое участие в деятельности прихода – это вызывает у меня искреннее восхищение. Это важно, ты это уже понял. Но давай соберем информацию, которой у нас еще нет. Есть ли в автошколе ранние, до школы, занятия? Есть ли частная фирма, которая согласится учить тебя по выходным?

– Не знаю.

– А! Вот и причина non sequitur. Я рад, что мы это выяснили. – Он отпил кофе. – Сколько в тебе все-таки от матери…