Это я, Дюк
Шрифт:
Давай поиграем, говорит Дюк; давай поиграем, говорит он с трудом, а потом не говорит ничего. Да, говорю я, давай поиграем, давай. Во что будем играть, Дюк, скажи, во что мы будем играть. Дюк не говорит ничего. Он лежит рядом со мной, в левой руке моя левая рука, или наоборот, я сижу рядом с ним, я сижу рядом с ним и говорю, давай, Дюк, посмотри на меня и скажи мне, во что мы будем играть. Дюк очень медленно открывает глаза. Окаменелый цивилист за рулем слишком быстро поворачивает направо. Может быть, ему так нравится. Давай, говорит Дюк, давай играть в таблетки и все такое, говорит он, и в спасательную машину, говорит он, и потом он не говорит ничего. Дурацкая игра, Дюк, говорю я, дурацкая игра, давай играть во что-нибудь другое. Дюк не говорит ничего; я говорю, поиграй со мной, Дюк, давай, и хотя бы смотри на меня, когда со мной разговариваешь. Но ведь Дюк совсем не разговаривает со мной. Я говорю, тогда давай хотя бы играть, что мы делаем что-нибудь другое, Дюк, послушай меня и делай что-нибудь, эй, мерзавец, будь добр, послушай меня. Дюк не говорит ничего, может быть, он меня не слушает, он редко бывает особенно хорошим слушателем, он закрыл глаза и действует мне на нервы и позволяет другому окаменелому цивилисту в белом запускать ему в другую руку через прозрачный шланг прозрачное вещество — бесплатно, это должно бы ему понравиться, но он ничего не говорит; скажи что-нибудь, задница, говорю я ему, но он мне ничего не говорит. Как скучно, это скучно, Дюк, говорю я, это скучная дурацкая игра, давай делать что-нибудь другое. Я только что заметил, что у меня по лицу течет вода; соленая, думаю я; дежавю, думаю я; дежавю, говорю я Дюку, дежавю, откуда это, Дюк, скажи, откуда это. Дюк слегка приоткрывает глаза и слегка ухмыляется и говорит, сигарету. И снова закрывает глаза. Проклятие, говорю я. Лa-лю, говорит сирена. Это я уже говорил?
Давай во что-нибудь поиграем, говорю я Дюку; мне ничего не приходит в голову, говорит Дюк. Зато мне приходит, говорю я, хотя мне в голову тоже ничего не приходит. Дай мне сигарету, говорит он. Я даю Дюку сигарету, хотя здесь, наверное, курить запрещено. Все равно. Я даю Дюку зажигалку. Дюк курит. У него вокруг рта черный гнусный след, это выглядит смешно, немного напоминает раскраску Дракулы, которая у него когда-то была. Ты выглядишь как Дракула в неудачный день, говорю я. Слишком много солнца, говорит Дюк, или это шлюха, которую избивали вампиры по каналу Pro 7. Входит медсестра и говорит, что мы не должны курить; Дюк говорит медсестре что-то двусмысленное про карболовых мышек. Я не очень точно знаю, кто такие карболовые мышки, медсестра, видимо, тоже-так, наверное, лучше. И все равно мы ее запугали. Давай играть в полевой лазарет, говорит Дюк, или в Хемингуэя на Килиманджаро. Этого я не знаю, говорю я, извините. Тогда не знаю, во что, говорит Дюк. Зато я знаю, говорю я, хотя мне ничего не приходит в голову, а потом мне приходит в голову Лоуренс Аравийский. Лоуренс Аравийский, говорю я Дюку, давай играть, что мы — Лоуренс Аравийский. По мне, так Питер О'Тул слишком уж похож на гомика, говорит Дюк; я говорю, тогда ты Оуда. Дюк говорит, что не знает, пойдет ли ему борода. Конечно пойдет, говорю я. Я прав. Борода ему идет. Наверное, он снова напрашивается на комплимент. Черный плащ ему тоже идет, черный цвет ему всегда шел. Черный плащ развевается. Песок поблескивает на солнце. Легкий ветер гонит волны песка вниз по дюнам, струящийся песок создаст и шум струящегося песка. А вообще-то тихо. Я еду рядом с Дюком. Мы едем прямо, вверх по дюне, с трудом. Песок уходит из-под копыт. Или как там это называется у верблюдов. Дюк едет вперед и останавливается на гребне дюны. Его плащ развевается. Он показывает на горизонт. Акабар, говорит он. Из-за слепящего солнца и слепящего песка приходится щурить глаза. Дюк прав, Акабар. Акабар, говорю я; я же говорил, говорит Дюк.
Это Зоя, говорит мне Зоя по телефону; Зоя, это я, говорю я. Ах, говорит Зоя. Я говорю, скажи, Зоя, ты не сходишь навестить Дюка. Зачем, говорит Зоя; я не знаю, говорю я, это я придумал. Тебе нужна няня, говорит Зоя, неужели они его все еще не отпустили. Не-е, говорю я, наблюдают; Зоя говорит, бедные свиньи, что за проклятая работа. Я говорю, не хочешь ли ты все равно сходить его навестить. Нет, говорит она. Я говорю
Давай что-нибудь поделаем, Дюк, говорю я Дюку, давай что-нибудь поделаем, что-нибудь настоящее. Что-нибудь сделаем, куда-нибудь сходим. Или во что-нибудь поиграем. Но валяться просто так — это отстой. Да, говорит Дюк. Он валяется рядом со мной на своей кровати, курит и пьет пиво, которое я принес. Без звука мелькает телевизор. Я тоже пью пиво, прямо из банки. Пойдем же, говорю я; не хочу, говорит Дюк. Не задавайся, говорю я; расслабься, говорит он. Я расслаблюсь, когда мне будет тридцать, говорю я, а до этого давай что-нибудь поделаем. Удовольствия, приключения и по-настоящему клевые вещи, ты же знаешь. Откуда это, говорит Дюк. Он ищет сигарету в куче пустых пачек, которые валяются под кроватью. Я даю ему свою, хотя он и не просил. Welcome to the desert of the real, говорит Дюк и ухмыляется, откуда это. «Матрица», Морфеус, говорю я. Точно, говорит он и закуривает мою сигарету. Я говорю, тогда давай играть, что мы что-то делаем и идем в кино. Я думаю, я лучше пойду спать, говорит Дюк. Оставь мне еще одно пиво. Я оставляю Дюку еще одно пиво. Дюк идет спать. Я иду домой. Пешком, мой велосипед уже несколько дней сломан. Идет дождь, но небольшой и теплый. Я не устал. Мелькает желание ударить собаку, но подходящей собаки мне не попадается. Я думаю, не позвонить ли Сабине, и все-таки не звоню. Меня не тянет звонить Сабине. Дождь теплый, это хоть что-то.
Мне скучно, говорю я Дюку; да, мне тоже, говорит Дюк, скучно — скучно и есть. Но ты же сам сюда хотел. Дюк прав. Он сидит рядом со мной на помоечном диване в помоечном клубе. Вокруг нас раскрепощенные люди веселятся и относятся к этому совершенно серьезно. Отвязный диджей, который относится к себе особенно серьезно, ставит музыку, для которой больше всего подходит определение «громкая». Мы с Дюком смотрим, как люди веселятся. Дюк прав, скучно — это скучно и есть, и я сам сюда хотел. Понятия не имею почему, наверное, ради веселья. Хотя на самом деле я настроен против веселящихся раскрепощенных людей. Я говорю, давай пойдем куда-нибудь в другое место. Или давай злить веселящихся раскрепощенных людей. Это им не понравится, говорит Дюк, а у меня будет стресс. Я же говорю, давай делать что-нибудь другое, говорю я. Что-нибудь пестрое. Я не знаю, говорит Дюк; а я знаю, говорю я, только пока еще не знаю что. Дюк говорит, что он идет за пивом, и идет за пивом и возвращается и садится. Рядом со мной. Он не говорит ничего. Ну и что, спрашиваю я. Я же говорю, говорит он, я не знаю. И ты тоже. Он прав. И все равно я говорю, что он неправ. Потом я говорю, а как насчет наркотиков. Секс плюс наркотики плюс рок-н-ролл и все такое — это прекрасно и не подвластно времени. Я не знаю, говорит Дюк, я думаю, это, видимо, в прошлом. Про наркоту я говорю слишком много дерьма, прежде всего тыговоришь слишком много дерьма. Он ухмыляется. Героин хорош со мной, но не думаю, что это хорошо для меня, а после психоделиков в последнее время мне все время кажется, что я смотрю ночное повторение своих галлюцинаций, которые уже показывали в 15.00. И наркотики — это для плохо одетых пестрых девочек, которые на самом деле уже слишком стары, чтобы быть девочками. И для цивилистов и джаз-музыкантов, конечно, говорит он. Наверное, он прав, думаю я. Мне приходит в голову, что я думаю, что меня от всего этого тошнит, но я не знаю, от чего. Что-то действует мне на нервы, но я не знаю, то ли Дюк, то ли местные весельчаки, то ли я сам, то ли кто-то еще. Вот проклятие, говорю я. Да, говорит Дюк. Потом он спрашивает, что делает Сабина. Трудно сказать, все что угодно, говорю я. А что делаешь ты сам? Не знаю. Может, пойти домой, говорит Дюк. Останься, говорю я. Будет еще скучнее. Скучнее некуда, говорит Дюк. Он прав. Диджей шумит и хочет, чтобы все считали его клевым. Давай играть, как будто мы убиваем диджеев, Дюк, говорю я. Не поможет, новые отрастут, говорит он, я иду домой и спать. Не надо, говорю я, но Дюк идет домой и спать. Я иду покупать пиво. Меня все еще тошнит, но я все еще не знаю, от чего, поэтому тоже ухожу. Пойду домой, думаю я, а завтра будет новый день. Откуда это? «Унесенные ветром». Мне скучно, думаю я, и иду не домой, а вдоль негритянской наркоулицы, что, возможно, тоже скучно, но сейчас мне все равно. Удовольствия, приключения и все такое, думаю я. Может быть. Я покупаю у нарконегра бумажный конвертик, содержимое которого вдыхаю на заднем дворе; напоминает корицу, думаю я и чихаю, наверное, оттого, что это корица. Корица. Ура. Корица. Вспоминаю пироги с яблоками. Пироги с яблоками и корицей. Бабушка пекла раньше, очень давно. Когда я был маленький. Наверное, тогда это было забавно, быть маленьким. Моя бабушка уже тогда была старой. Наверное, это забавно, быть старым. Я не могу себе представить, что к этому можно привыкнуть. Давай играть, что мы старые; что ты делаешь, говорю я Дюку, но ведь Дюка здесь нет, Дюк где-то не здесь. Задний двор теплый, и дома старые, и в подворотнях пахнет мочой. Ну, нет так нет, говорю я корице и выбрасываю ее. Тогда обойдемся и без рок-н-ролла, все равно это в прошлом, говорю я заднему двору и ухожу. Домой, наверное, куда же еще.
Возьми трубку, говорю я в автоответчик Дюка, я же знаю, что ты дома. Ты дома, рядом с телефоном, ты слушаешь мой голос на автоответчике и не берешь трубку, потому что ты тупой мерзавец. Но мне скучно, и тебе тоже скучно. Поэтому давай что-нибудь поделаем. Например, для начала подойди к телефону. Черт, возьми трубку сейчас же, Дюк. Давай. Дюк не берет трубку. Автоответчик делает «пин» и не дает мне договорить. Проклятие, говорю я трубке. Телефонная трубка делает «ту-ту-ту». Я кладу трубку. Больше ничего не происходит.
Скучно, говорит Дюк, давай что-нибудь поделаем. Давай поедем к морю, море — это лучшее дело, если не знаешь, что делать. Море — это лучшее дело для меня. Для тебя, кстати, тоже, Дюк. Ну, не знаю, говорит Дюк; я говорю, что ничегонеделание вызывает рак, и даю Дюку сигарету. Он сидит рядом со мной на переднем сиденье; я за рулем, скорость огромная. Солнце слепит, несмотря на темные очки; я опускаю козырек и обгоняю безобразный вонмобиль, за рулем которого сидит безобразный папик. Мы слушаем блюзовые саундтреки Тарантино. Давай представим, что мы в Калифорнии, говорю я Дюку. Берем Калифорнию, говорит Дюк рассеянно. Откуда это? Он разглядывает через полуоткрытое окно плоский пейзаж. Пейзаж плоский, а деревья искривлены, все в одну сторону. Это из ниоткуда, говорю я, это из «Propeller Heads», обгоняю трак с чем-то горючим и слишком близко подъезжаю к безобразной малолитражке, которая занимает мою колею. Может быть, говорит Дюк и разглядывает еще большее количество плоского пейзажа. Я включаю музыку погромче, она мне нравится. Дорога ведет наверх и превращается в мост, с него можно разглядывать пейзаж. Чрезвычайно высок он, этот мост, под ним по каналу плывут корабли. Видно очень далеко. Давай остановимся на мосту, говорит Дюк. Зачем, спрашиваю я; просто так, говорит Дюк. Чтобы посмотреть. Сверху на мосту бухточка-стоянка, специально чтобы смотреть. Я мигаю, заезжаю в бухточку, останавливаюсь и выключаю мотор. Мы выходим. Ветрено. У ветра соленый вкус, вкус моря. Мы разглядываем с моста плоский пейзаж под нами, видно очень далеко. Плоский пейзаж и искривленные деревья и маленькие дома, тут и там. Мне нравится этот мост, говорит Дюк, у меня все время чуть-чуть кружится голова на мосту, даже в машине. Да, говорю я и замечаю, что со мной происходит то же самое, хотя я не слишком подвержен головокружениям. Дело, возможно, не только в высоте, но и в пейзаже, говорю я. Хотя довольно тепло, ветер все равно прохладный, он треплет нас. Так ведет себя морской ветер. Дюк прикуривает сигарету себе и мне тоже, моя зажигалка гаснет на ветру. Мы курим и смотрим. Шаланда идет по каналу, и несколько чаек летят под нами, редко приходится смотреть на чаек сверху, а не снизу. Мы курим и смотрим вниз на чаек и далеко вперед. Больше ничего не происходит. Мне нравится, говорит Дюк и швыряет сигарету с моста. Но жить здесь я бы, наверное, не смог. Не-е, говорю я, если долго жить со всем этим пейзажем, то можно сойти с ума, мы бы и знать не знали, что с этим делать. Да, скорее всего, говорит Дюк. Все равно трудно сказать, что со всем этим можно делать. А вдруг здесь всё вверх ногами. Я не знаю, говорю я. Где-то в другом месте всё не по-другому, а если и по-другому, то совсем немного. Не надолго. Да, вероятно, говорит Дюк. Сложно. И все равно здесь здорово. Давай поедем дальше. Он прав, потому что как раз в это время безобразный семейный мобиль с безобразной семьей останавливается за нами и нарушает покой; поэтому мы едем дальше. Я веду. Слишком быстро. С моста снова попадаешь в плоский пейзаж; как будто с подиума на сцену. Я еду по автобану. Мы слушаем музыку. Потом я еду по проселочной дороге, останавливаюсь на бензоколонке и покупаю пластиковый пакет пива и сигарет. Дюк остается в машине. Милая сельская колонка, говорю я ему. Знаю, говорит Дюк, дай мне пива. Я даю ему пива, которое он пьет. Я пью синхронно с ним. Потом давай будем лежать на пляже, загорать и зарабатывать себе рак кожи, говорю я. Это я тоже уже знаю, это уже дубль два, говорит Дюк; ну и что, говорю я, все равно очень мило. Дюк молчит. Он лежит рядом со мной на песке, курит и пьет пиво. Я закрываю глаза и слушаю шум моря, слушаю, как люди играют в пляжный мяч деревянными клюшками, Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Звук лета, говорю я, чтобы что-нибудь сказать. Дюк молчит. Я слышу, как кричат дети и чайки. Тоже звуки лета. Хлоп-хлоп. И море, конечно же, тоже шумит. Пиво и солнце сливаются в моей голове в приятное летнее опьянение и слегка успокаивают. Кажется, Дюк тоже спокоен, по крайней мере он ничего не говорит. Скажи что-нибудь, Дюк, говорю я, чтобы что-нибудь сказать. Я что, массовик-затейник, говорит Дюк. Я не знаю, говорю я; давай во что-нибудь поиграем, тогда будет хоть не так скучно. Если ты хочешь, говорит Дюк. Мне приходит в голову, что я не знаю, хочу я или нет. Я только думаю, что мы должны играть. Открываю глаза. И открываю еще одно пиво. Дюк сидит рядом со мной на песке и курит. Отец и сын играют в пляжный мяч деревянными клюшками, пых-пых. Люди купаются. Группа сморщенных стариков и старух играет в боулинг. Наверное, самая тоскливая игра с момента изобретения мяча. Что романтичного — играть в боулинг, если ты стар, говорю я Дюку. Все дело в том, насколько тебе нравятся береты и французы и камамбер. Я думаю, мне они скорее не нравятся. А что ты будешь делать, когда состаришься, спрашиваю я. Заведу себе идиотскую собаку, может быть. Или настоящую жизнь. Женщина стоит по щиколотку в воде и бросает идиотской собаке в воду палку. Идиотская собака скачет за качающейся на волнах палкой и приносит ее женщине. Женщина снова бросает, собака опять приносит. Может быть, женщина надеется, что шавка в конце концов утонет. Палка выглядит не как обыкновенная палка, а скорее как специально изготовленная — палка для бросания в воду для собак; по крайней мере, с такого расстояния она именно так и выглядит, но мне не хочется думать, что в наше время производят и продают палки для бросания в воду для собак. Хотя, пожалуй, так оно и есть. Прежде всего, по той простой причине, что раньше я уже видел такую у другой женщины. Собаки не для мужчин, говорю я, собаки для старых одиноких женщин, у которых мужья умерли от инфаркта. Дюк говорит, тогда он, наверное, тоже умрет от инфаркта, и берет еще одно пиво, может быть для того, чтобы ускорить инфаркт. Пых-пых — делают отец и сын. Этим они действуют мне на нервы. Наверное, мы должны идти купаться, думаю я. Я говорю, давай пойдем купаться, Дюк. Слишком холодно, говорит он. Но это хоть какое-то занятие, говорю я, ничего лучше просто не приходит мне в голову. Я уговорю тебя, Дюк. Я уговариваю его, и мы идем купаться. Холодно, но не слишком. Мы проплываем немного навстречу волнам, правда, сегодня они маленькие, но у них, как всегда, соленый привкус океана. Возможно, нам следует пересечь океан, говорю я Дюку. Да, возможно, говорит Дюк. Он плывет рядом. Я говорю, давай поплывем через океан и откроем Америку. Уже открыли, говорит Дюк. Возможно, он прав. Я ныряю с закрытыми глазами. Прохладное соленое море делает мою голову пустой и холодной, но я все равно не знаю, что с ней делать. Мы плывем. А потом мы опять плывем — обратно. Потом мы опять лежим на пляже. Песок согревает. Я опять заполняю прохладную соленую пустоту в голове слегка теплым пивом, потому что все равно не знаю, что с ней делать. Дюк лежит рядом и тоже пьет пиво. У воды вопящие дети строят крепость. Старики все еще играют в боулинг, а отец с сыном все еще играют в мяч. Я хочу, чтобы они прекратили, это действует мне на нервы. Может быть, пойдем еще поплаваем, говорю я, чтобы хоть что-то сказать. Не-е, одного раза достаточно, говорит Дюк. Возможно, он прав. Так что мы не идем еще раз поплавать. Вместо этого мы лежим на пляже. Солнце путешествует над нами по часовой стрелке. И море шумит, естественно. В нем плавают ужасные люди. Мы с Дюком лежим на пляже. Потом мы едем домой. Больше ничего не происходит.
Что ты делаешь, спрашиваю я Дюка; давай что-нибудь поделаем. Обязательно. Мы должны снова что-нибудь поделать. Или во что-нибудь поиграть, все равно. Не хочу, говорит мне Дюк по телефону, всё в каком-то смысле уже позади. Или всё в лом. Я слышу, что он курит. Это действует мне на нервы. И все равно давай что-нибудь поделаем, говорю я и сам себе действую на нервы. Не появилась ли у тебя в последнее время потребность заботиться о ком-то, говорит Дюк, а если да, то заведи себе собаку. Я говорю, у меня не потребность заботиться, а скука. Все равно заведи себе собаку, говорит Дюк; а не пошел бы ты, говорю я и кладу трубку. Проклятие, говорю я телефону. Поделаю что-нибудь другое, говорю я, но не делаю ничего другого, по крайней мере, ничего такого, что можно было бы назвать игрой.
Давай во что-нибудь поиграем, Дюк, говорю я Дюку. Я не знаю, говорит Дюк, нет вдохновения. И зачем? Чтобы провести время, говорю я. Тогда хоть не так скучно. Мне ничего не приходит в голову, говорит Дюк. Мне даже не приходит в голову, что мы тут забыли. Дюк сидит напротив меня в кафе и пьет кофе. Я смотрю на свое отражение в его темных очках и вижу, что на мне тоже темные очки и я тоже пью кофе. Солнечный день. Поэтому очки. Вокруг нас много молодых людей, и все они безобразны. Дюк прав, я тоже не знаю, что мы здесь забыли. У молодых людей солнечное настроение и солнечные разговоры и мало одежды, почти все загорелые. Такое впечатление, что все они скоро умрут от рака кожи, говорю я Дюку; Дюк говорит, да, но потом снова отрастут новые молодые люди. Наверное, он прав. Чем дольше смотришь, тем больше кажется, что попал не туда. О'кей, давай сначала свалим отсюда, Дюк, говорю я, сначала свалим, а потом посмотрим. Как хочешь, говорит Дюк, но я не знаю, что от этого изменится. Все равно, говорю я: утебя невроз от хорошей погоды, говорит Дюк. У меня просто невроз от людей, у которых хорошая погода, говорю я, и я прав. Потом я говорю надменной официантке, чтобы она принесла счет. Официантка воспринимает это как нахальство, потому что считает себя более хипповой, чем мы. Я оставляю ей право так думать и не оставляю чаевых. Куда, говорю я; Дюк говорит, какая разница, может быть, погулять. Мы идем гулять к реке, но река тоже подверглась набегу любителей хорошей погоды, они усыпали пляж подобно нефтяным пятнам. Они веселые и загорелые и пьют колу. Река выглядит заплесневелой, ветра нет. Здесь полный отстой, говорю я, пойдем еще куда-нибудь. Куда тебе надо, говорит Дюк; все равно, говорю я. Не знаю, говорю я. Давай просто пройдемся. Мы просто проходимся. Улицы на такой жаре пахнут плесенью. Мы идем по улицам и курим, просто так. Что делает Сабина, говорит Дюк, наверное, чтобы что-нибудь сказать. Что-то важное, говорю я, по крайней мере, она так говорит. Ах, говорит Дюк. Да, говорю я. Это хорошо, говорит он. Да, говорю я. И что, говорит Дюк; и ничего, говорю я. Но иногда она действует мне на нервы. Или я действую ей на нервы, что более вероятно. Ах, говорит Дюк. Мы идет по более шикарным улицам, где меньше пахнет. И собачьего дерьма на тротуарах тоже меньше. Но зато больше людей, более шикарных. Люди непрерывно покупают вещи, которые потом носят в разноцветных пакетах. Что бы ты сейчас купил, если бы стал богатым, спрашиваю я Дюка. Дюк курит и размышляет. Забавно, но точно не знаю, говорит он. Может быть, клевый пиджак. Или черный «додж». Может быть, уехал бы. Не знаю куда, но в любом случае далеко. По крайней мере за океан. И конечно же первым классом, с выпиванием шампусика и смущанием стюардесс. Звучит неплохо, говорю я. Я говорю, может быть, нам следовало бы разбогатеть. Нам бы нужно завести гараж, основать компанию по производству программного обеспечения и выйти на биржу. Или, может быть, мы станем суперхакерами и переведем деньги из банка на счет на Каймановых островах и потом полетим первым классом на Каймановы острова, если, конечно, выясним, где это. Не хочу портить тебе настроение. но мы же дуб дубом в программном обеспечении, говорит Дюк. Откуда это? Мы могли бы научиться, а насчет настроения — это из «Чужих-II». Мы уже слишком стары. Поезд ушел. К тому же у нас нет даже приличного компьютера. Дюк стоит рядом со мной у витрины магазина электроники и разглядывает выставленные за стеклом компьютеры и компьютерные причиндалы. Рядом с компьютерами стоят стиральные машины. Забавное сочетание. Я тебя уже спрашивал, тебя зовут Дюком в честь Дюка Нукема, говорю я Дюку; нет, говорит Дюк, я Дюк и стал им первый. Это Дюка Нукема назвали в честь меня. Я бы должен получать за это свою долю прибыли. На подставке разместились невероятно дорогие ноутбуки с невероятно высокой разрешающей способностью и видом настоящих снобов. В стекле отражаются делающие покупки люди с пакетами. Они торопятся сделать покупки. Скучно, говорит Дюк. Я хочу домой, давай пойдем домой. Давай украдем компьютер, говорю я. Что, спрашивает Дюк, что конкретно ты собираешься украсть; компьютер, говорю я. Ты же сам говоришь, что вряд ли мы сможем стать суперхакерами, если у нас не будет приличной машины, так что давай ее украдем. Точно, говорит Дюк, это ты колоссально придумал, такой компьютер ведь совсем крошечный. Может быть, для начала ты украдешь хотя бы диск. Я украду компьютер, говорю я. Безусловно, говорит Дюк. Это я обязательно хочу увидеть. Увидишь, говорю я, ты пойдешь со мной: помирать так вместе или что-то в этом роде. Очень даже возможно. Ну ладно. Иди сразу за мной, Тейлор, говорю я Дюку; Дюк молчит, а потом говорит: Yes, Sir, и идет за мной. Мы заходим и идем мимо дисков, и стиральных машин, и людей к компьютерам. Выбирай, говорю я Дюку. Дюк говорит что-то насчет ушей от мертвого осла, похоже, он в меня не верит. Он прав. Я и сам в себя не верю. Что я тут, собственно говоря, делаю, приходит мне в голову. С другой стороны, мне нравится слегка идиотское выражение заинтересованной растерянности, которое несет на своем лице Дюк; это новое выражение лица ему явно к лицу. Мне кажется, у меня точно такой же вид растерянного идиота. Я ухмыляюсь. Дюк ухмыляется тоже. Я тебе не верю, говорит он. Что я тут, собственно говоря, делаю? До сих пор понятия не имею. Предположим, выбрасываю адреналин, потому что целая стая сердец стучит у меня в груди и ушах. Сила двух сердец, думаю я невпопад, но это не страшно-вору всё в пору. Невероятно. По всему телу начинают расти и подниматься дыбом волосы. Банзай, думаю я. Возьми монитор, говорю я. Я возьму процессор. И не оглядываться. All right, Sir, говорит Дюк. Он берет монитор. Я беру процессор, осторожно, двумя руками. Он тяжелый. Пластиковый корпус имеет температуру тела. Перед глазами мелькают кадры, а я никак не могу выбрать между Клинтом Иствудом в «Алькатрасе» и Ганибалом Лектером, но сейчас это не имеет значения, я подумаю об этом позже. Адреналин, кстати сказать, следует хватать и удерживать, как электрическую изгородь. Идите сразу за мной, Тейлор, говорю я Дюку. Сэр, живыми нам отсюда не выбраться, говорит Дюк. Я говорю, положитесь на меня, и думаю, он был бы полным идиотом, если бы положился на меня, но, похоже, он полный идиот. Из отдела дисков слышны музыка и люди, которые шаркают ногами и бормочут что-то невнятное. Двигаюсь в проход мимо принтеров, налево, в другой проход — в сторону кассы, под потолком мне видна табличка
«Касса». В потолок вмонтированы галогеновые лампы, должно быть достаточно новые; галогеновые лампы отрасли в универмагах не так давно. Раньше всегда были эти пакостные подвесные потолки с небольшими дырками и, наверное, с килограммами асбеста. Что вызывает универмаговый рак. Я думаю, что я думаю о гадостной ерунде. Проход со сканерами. Здесь все неестественное. Касса всего в паре метров от нас. Естественно, перед самым выходом, чтобы никто не прихватил ничего лишнего. У кассы делающие покупки люди с покупательными пакетами. Если я не ошибаюсь, мы с Дюком тащим как раз компьютер вместе с монитором. Интересный набор. Что ты делаешь? Что я делаю, собственно говоря? Я кричу. Я кричу кассирше, что мы ненадолго заберем его с собой, кричу и удивляюсь, что мне удалось не только отыскать в собственной глотке голос, но и получить настоящее удовольствие от того, насколько профессионально скучно он прозвучал. Все как было задумано. Хотя я, конечно, не уверен, что меня слышно, — все эти сердца стучат так громко. Но меня слышно. Кассирша кивает в щель между двумя покупателями. Я награждаю ее сухой, очень деловой улыбкой настоящего профи. Выход ждет нас с камерой в руках. Хорошая камера. Дюк рядом со мной. Он поворачивается и желает кассирше приятного аппетита. Кассирша не поднимает голову, у нее проблемы с покупателями. Слышен шум кондиционера. Подходя ближе, я смотрю на сигнализацию справа и слева от выхода и задаю себе вопрос, есть ли на компьютерах штрих-код, как на шмотках, и не устроим ли мы тут переполох; с другой стороны, я еще ни разу не видел, чтобы на сигнализацию в универмагах хоть кто-нибудь отреагировал. Рядом с выходом выставлены пожарные сигналы. Стоят всего пятьдесят девять марок. Совсем недорого, думаю я. С ними мы, кстати, ни за что бы не прорвались, говорю я Дюку. Я знаю, говорит Дюк и ухмыляется. Я тоже ухмыляюсь. Мы ухмыляемся сами себе через стеклянную дверь и, как ни удивительно, стоим на улице среди увешанных покупками и пакетами людей, которые торопливо бегут мимо нас или плетутся нога за ногу. Только вперед, говорит Дюк, пока не убедимся, что прорвались; да, говорю я, быстро, но не слишком быстро; это, кстати, очень похоже на «Твин Пикс». Мы идем быстро, но не слишком быстро, вперед; вперед, между спешащих и бредущих не спеша, и еще дальше за угол, а потом мы вьемся вокруг людей и одновременно продвигаемся вперед, быстро и даже очень быстро. Мы бежим до тех пор, пока не останавливаемся, чтобы набрать в легкие воздух и отсмеяться. Я не верю, смеется Дюк; я тоже не верю, смеюсь я. Давай возьмем такси, говорю я потом, ни один человек не может одновременно нестись, тащить компьютер и смеяться. Да, говорит Дюк, возможно, за нами по следу уже идут секьюрити, может быть, как раз сейчас они перекрывают улицы. Он подзывает одно из такси, которые с голодным азартом крутятся вокруг носильщиков пакетов. Такси останавливается. Мы с воодушевлением и добычей кидаемся на заднее сиденье. Поезжайте за этой машиной, не успев отдышаться, говорит Дюк водителю, побыстрее, пожалуйста. Водитель смотрит на нас тупо и скорее даже медленно, — ну да, он же не виноват, может быть, перед нами студент-философ; куда, спрашивает он. Вывези нас отсюда, шеф, говорю я, пока весь магазин не взлетел на воздух. Мы с Дюком смеемся до колик. Студент-философ беспомощно таращится; нужно меньше баловаться наркотиками, а впрочем, какая разница. Я говорю бедному парню, куда нас везти, и привожу его в восторг. Сигарету, говорит Дюк; еще бы, говорю я. Мы курим. Замечательные сигареты. У меня в ушах все еще звенит, но уже тише и тише. Соответствующая предписанию формация V, говорит Дюк; это из «Чужих-II», говорю я, для меня истинная радость работать вместе с вами, говорю я. Мы смеемся и курим. Сигарета хороша до безобразия. Надо делать это почаще, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк, интересно. А сейчас давай попросим нашего рулевого остановиться у бензоколонки, купим пива и пойдем учиться быть хакерами. Конечно, говорю я. А потом мы сотрем все данные в стране и переведем себе безумно много долларов. На Каймановы острова, говорит Дюк. Точно, говорю я, хороший план. Только нельзя попадаться. Не будем, говорит Дюк. Для этого мы слишком крутые. Да, говорю я, я знаю.Давай во что-нибудь поиграем, говорит Дюк; конечно, говорю я, давай во что-нибудь поиграем. Во что будем играть? Н-да, говорит Дюк, Бонни и Клайд явно не подходят. Но как насчет Буч Кэссиди и Сандэнс Кид? Конечно, говорю я. Кто есть кто? Дело не в этом, говорит Дюк. Он стоит на солнце рядом со мной перед входом в банк; он бросает сигарету в пыль и ухмыляется и держит ружье, — я уверен, что это винчестер. На Дюке очень пыльный пыльник. Я откидываю свой собственный пыльный пыльник и, как и следовало ожидать, нахожу справа и слева на бедрах по револьверу. Я беру их в руки. Они намного тяжелее, чем я мог бы предположить, и выглядят совсем по-другому. Ствол очень длинный. На металле чеканный узор, под стволом железная палка, о функциях которой я имею весьма слабое представление. Кажется, и барабан не отскакивает в сторону, как я думал, а заряжается спереди через маленький клапан. Интересно. И очень тяжело. Я спрашиваю себя, неужели раньше ковбои всегда имели теннисную, вернее револьверную, руку. Дурацкий вопрос, совсем не к месту, говорит Дюк. Он прав. Какая разница, револьверы всегда приятны, хотя (или именно потому что) они тяжелые. Let's go in, говорю я Дюку. Откуда это? Ниоткуда, говорит Дюк, это «House of the Dead-1»и к делу не относится. О'кей, говорю я, и все равно давай зайдем. Да, говорит Дюк и бьет по двери, которая распахивается внутрь и при этом скрипит. Мы заходим. Дюк идет рядом со мной. Manos arriba, кричит он. Здесь полутьма, мои глаза все еще помнят солнце. Пахнет деревом. Я делаю небольшой разбег, половицы пружинят, я запрыгиваю на прилавок перед окошечком кассы, который тоже пружинит, и сверху целюсь правым револьвером в темного человека с усами, сидящего за не очень высоким стеклом. Стекло матовое. Мужчина испуган. Manos arriba, говорю я ему и в качестве эксперимента стреляю из левого револьвера в потолок. Выстрел чуть не вырвал револьвер у меня из руки — она ведь такая слабая, я правша, — и я пугаюсь. Усатый человек пугается еще больше. Я смотрю на Дюка. Дюк держит под прицелом двух дам и одного парня, все трое подняли руки. Я держу револьвер у головы усатого человека. Человек боится. Деньги, говорю я, потому что не знаю, как по-испански называются деньги. Наверное, он все равно меня поймет — что еще я могу от него хотеть. Человек меня понимает. Торопись, говорит мне Дюк и ухмыляется ухмылкой бродяги прямо в лицо даме. Дама смотрит робко. Я слегка подталкиваю своего усатого дулом револьвера, чтобы придать ему ускорение. Он получает ускорение и упаковывает бумажки, очень большие пестрые бумажки, в холщовые мешки. При этом он покрывается потом. Потому что жарко. И тихо, слышно только жужжание мух и шуршание денег. Bay, говорю я, хватаю мешки и прыгаю на пол. Bay. Давай сваливать, Дюк. Да, говорит Дюк, и мы идем к двери спиной вперед, плечом к плечу и смотрим вдоль стволов на людей, которые, подняв руки над головой, смотрят, как мы сваливаем. Уходим, говорит Дюк и взлетает в седло; я прыгаю в свое седло, мешки передо мной, один револьвер все еще в руке, другая держит поводья. Дай резинку, кричу я. Откуда это? «Дикое сердце», кричит Дюк. Мы скачем галопом по пыльной дороге, сначала мимо пыльных деревянных домов, а потом по пыльным равнинам. Чувство замечательное. Ветер пыльный и горячий, так и должно быть. Дюк скачет рядом со мной. Он ухмыляется. Bay, говорит он.
Это я, Дюк, говорю я Дюку. Я скучаю. Давай куда-нибудь сходим поиграть. Дюк на другом конце провода. Кажется, я не смогу, говорит он. Мне кажется, я заболеваю, наверное, простудился, общая слабость. Успеешь заболеть, когда тебе будет лет тридцать, говорю я Дюку. Дюк говорит, что мне делать нечего. Я говорю, точно. Откуда это? «Чужие», говорит Дюк. Точно, говорю я. Пойди что-нибудь поделай, говорит он; например, выучи что-нибудь, должен же ты чему-нибудь учиться. Я выучусь, когда мне будет лет тридцать, говорю я. А до этого я хочу сделать что-нибудь настоящее. Зайти за тобой, например. Я зайду, а потом мы куда-нибудь пойдем и что-нибудь поделаем. Разве у меня есть выбор, говорит Дюк; не-а, говорю я. Я говорю, что я зайду, и кладу трубку и захожу. Дюк сидит на диване и курит и ждет меня. Я сажусь рядом и вытаскиваю из его пачки зажигалку. Ну и, говорит Дюк мне, какой у нас план? Куда-нибудь пойти, говорю я, куда-нибудь пойти, а так посмотрим. Где-нибудь что-нибудь съедим, выпьем. Как насчет потанцевать? Целую вечность не танцевал. Иди танцуй с Сабиной, говорит Дюк, женщины все равно танцуют лучше. Может быть, говорю я, но танцы с Сабиной подошли к концу. Сабина — это уже из области истории. Ах, говорит Дюк, ты хочешь мне поведать эту самую историю. Не-а, говорю я, навряд ли. Так получилось. Ах, говорит Дюк, наверное, ты по ней скучаешь. Не знаю, говорю я. Может быть, я только играю, как будто по ней скучаю, ради большего эффекта. А может быть, и нет. Но сейчас уже всё по-другому. И тем не менее. Ничто не вечно под луной, говорит Дюк и спрашивает, должен ли он меня подбадривать. Не-а, говорю я, не пугай меня. Давай лучше пойдем куда-нибудь и что-нибудь поделаем. Да, говорит Дюк, пойдем что-нибудь поделаем. Это не помешает. Мы идем что-нибудь поделать. Мы идем по гравию. Потому что он такой красиво-пестрый. И потому что это не помешает, или потому что мы всегда так делаем. Дюк идет рядом со мной. Безобразные люди болтаются у нас под ногами, пялятся на пестроту и мешают идти. Здесь плохо идти, если торопишься. Слалом безобразных людей, как он действует мне на нервы. У стен в засаде стоят попрошайки, готовые в любой момент прыгнуть на жертву. Слалом попрошаек усложняет ситуацию. На стене с монитором пип-шоу идет видеоклип «Спайс гёрлз». Не понимаю, как можно, посмотрев хотя бы на одну из «Спайс гёрлз», не оставить мысль о сексе навсегда. Мы идем и, чтобы продвинуться вперед, расталкиваем болтающихся под ногами и зевак. Куда мы идем, говорит один из нас. Может быть, что-нибудь выпить. Для начала, а потом посмотрим. Давай выпьем что-нибудь дорогое, говорит Дюк, при приглушенном свете. Например, caipirinhas, рекомендуется для поднятия настроения. Ведь ты разбил себе сердце, это требует выпивки при приглушенном свете. Попробовать стоит, говорю я, все равно мне в голову не приходит ничего лучше, так что пойдем в бар, где при приглушенном свете стремящиеся к шику представители пригородного мира пьют дорогие напитки. Мы должны отодвинуть в сторону пригородных, чтобы подойти к бару. Пригородные что-то бормочут, в основном это или парочки, или парочки в квадрате. Бутылки над баром освещены сзади. Дюк заказывает у бармена в переднике два дорогих caipirinhas, нам приходится ждать целую четверть часа, потому что бармен не успевает выполнять заказы пригородных. Но зато они хороши, caipirinhas. Дюк чокается со мной. За любовь, ведь она же существует, говорит он. За нас, говорю я. Дзынь-делают бокалы, хрум — делает лед. Устроившийся прямо над нами вентилятор крутит по залу пригородные разговоры. Давай играть в «Касабланку», поможем бару, он так старается соответствовать тропическому стилю. В другой раз, говорит Дюк, давай сначала выпьем caipirinhas. Да, говорю я, он поднимает настроение. Мы заказываем новые caipirinhas, хотя еще не допили старые, здесь следует принимать в расчет длительное ожидание. Бармен украшает разноцветные напитки невероятно роскошной флорой, весь вопрос в том, как через такие тернии добраться до самого напитка. Марафет отнимает много времени, чего уж тут удивляться, что мужик возится так долго. Может быть, нам действительно нужно было поиграть в «Касабланку», хотя бы ради того, чтобы убить время, говорю я Дюку. Но Дюк меня не слушает, а смотрит куда-то, где, по-моему, смотреть не на что. Кроме средненького тропического декора. Бармен закончил драпировку напитков и ставит перед нами два caipirinhas. Не спи, пей, говорю я Дюку и тактично указываю на его caipirinhas. Да, говорит Дюк. Мы поднимаем бокалы. За что-нибудь. Мы пьем. Рядом с нами некий человек в костюме вешает лапшу на уши женщине в костюмчике, которая с пустым выражением лица потрошит декор своего напитка. На внимательную слушательницу она мало похожа. Выражение «красивая пара» явно не для них. Лучше мертвый, чем безобразный, говорю я Дюку, потому что хочу что-нибудь сказать и потому что Дюк ничего не говорит. Да, говорит Дюк. И больше ничего не говорит. Костюмированный мужик и костюмчиковая дамочка действуют мне на нервы. Давай поиграем в «Касабланку», говорю я, давай, Дюк, давай поиграем в «Касабланку». «Касабланка» черно-белый, говорит Дюк, но мне на это плевать. Он сидит рядом со мной у стойки «Кафе Рика» и крутит свой напиток, и он не прав, потому что он не черно-белый. Только шляпа у него белая с черной лентой. Он крутит свой напиток, наверное, это виски. Над нами крутится вентилятор. Где-то играют на фортепьяно. Жарко, от вентилятора мало проку. Дюк крутит напиток. Женщина в костюме и с темными волосами, завитыми по моде сороковых годов, просит у меня зажигалку. Дюк опережает меня и дает ей прикурить. Потом он снова смотрит на свой напиток. Женщина отворачивается и уходит. Больше ничего не происходит. Ну и что теперь, говорю я через какое-то время. Я не знаю, говорит Дюк. Он делает глоток. Фортепьяно бренчит. Я жду. Чего-то. При каждом повороте вентилятор скрежещет. Отстой, говорю я, отстой, Дюк, давай свалим отсюда. Почему, говорит Дюк; потому что я так говорю, говорю я и кладу на стол слишком много денег за четыре слишком дорогих напитка и протискиваюсь мимо пригородных в направлении выхода и при этом специально натыкаюсь на женщину в костюмчике, так что она выплескивает немного своего разноцветного пойла, и тащу за собой Дюка, которого вывел из себя я, а меня вывели из себя пригородные парочки, и бармен в переднике, и безобразный тропический декор, и большое скопление людей вокруг. У двери лучше. Даже воздух лучше. Прохладный. Две вшивые пальмы в кадках почти шелестят на ветру, но «почти» не считается. А воздух хорош, от него легче дышится. Я дышу. Дюк спрашивает меня, что это значит. У меня фобия на пригородных, говорю я. Ты меня достал, говорит Дюк; ну и, говорю я. Хорошо, спрашивает Дюк, что ты хочешь? Я не знаю, чего я хочу. Чего ты хочешь, спрашиваю я; совсем ничего, говорит Дюк. Слишком темно, думаю я, дни слишком быстро снова становятся слишком короткими. Я закрываю глаза, чтобы не видеть темноты, и размышляю, и слушаю шелест пальм. Я размышляю, но ничего не приходит в голову. Тогда я говорю, пойдем танцевать, давно я не танцевал. Посмотрим, как и что. Я уже в курсе, знаю, как и что, говорит Дюк. Я знаю, ты все равно пойдешь со мной; в конце концов, я твой друг с разбитым сердцем, а ты взял надо мной шефство, это твой крест. И если я хочу танцевать, то ты пойдешь со мной. Ты меня достал, говорит Дюк. О'кей, пойдем танцевать. Посмотрим, как и что. Дай мне сигарету, говорю я, и Дюк дает мне сигарету и зажигалку. Я вдыхаю дым, вкус средненький. Слишком прохладно, думаю я, слишком быстро становится слишком прохладно. Осень. Куда мы идем, спрашивает Дюк; посмотрим, говорю я. Дюк идет рядом со мной. Мы идем по прохладным улицам с маленькими пивными, из которых доносится шум. Все-таки свет в пивных делает ночь менее темной. Мы идем к хипповому танцклубу; безобразный хипповый вышибала, стоящий рядом, не пускает нас внутрь, потому что терпеть нас не может. Сегодня только для гостей, говорит безобразный хиппи. Я говорю ему, что он может заткнуться. Не бери в голову, говорит Дюк. Он прав. И все равно. Задница. Пойдем куда-нибудь в другое место. В другом месте люди танцуют под не очень плохую музыку, и там так мрачно, что их почти невозможно разглядеть. Мы с Дюком встаем у бара и пьем пиво. Потом идем на танцпол и танцуем в толпе. Полувозбуждающие световые эффекты создают полувозбужденное настроение. Я танцую. Я закрываю глаза и жду, когда музыка возьмет надо мной полный контроль, но она не торопится. Я пытаюсь играть, как будто все получилось, но и этого толком не получается. Если быть откровенным, то я прекрасно чувствую, что мое тело двигают не музыкальные звуки, а мышцы. Может быть, все дело в том, что музыка слишком отстойная. Я снова открываю глаза и озираюсь в поисках Дюка, но Дюк уже не танцует. Я вижу его у бара. Он курит и больше ничего не делает. Танцующая курочка подтанцовывает ко мне и ухмыляется. У нее голодный вид. Клубы так и не научились быть достаточно темными. Я отталкиваю ее и проталкиваюсь в сторону бара. Ну и, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной у бара. Что и как? Теперь я знаю, говорю я. Может быть, нам нужно было купить дозу. Я уже об этом подумал, говорит Дюк. Может быть, под музыку было бы лучше, говорю я. Да, может быть, говорит Дюк и с отсутствующим видом смотрит куда-то во мрак, слишком мрачный для того, чтобы в нем можно было бы хоть что-то разглядеть. Я осмотрюсь, говорю я Дюку. О'кей, говорит он. Я осматриваюсь и нахожу около туалетов какого-то грязнулю, который продает мне пакетик порошка. Остается надеяться, что это не гипс. Музыка становится еще хуже. Сувенир, говорю я Дюку и проводу две дорожки по унитазному бачку. Дюк стоит рядом со мной в кабинке и курит. В соседней кабинке другие люди пробуют другие наркотики — тетка и мужик, насколько можно разобрать. Бачок испещрен следами от затушенных сигарет. Ура, говорит Дюк. You go first, говорю я и даю ему свернутую десятку. Это, наверное, из «Матрицы», говорит Дюк, берет десятку и втягивает свою дорожку. Ну и, говорю я; голод берет свое, говорит он. Я втягиваю свою порцию. Слизистая идентифицирует купленное мной вещество как промышленные отходы, разъедающие нос. Но все равно. Женщина в соседней кабинке восторженно хрюкает, они явно раздобыли порошок более высокого качества. Аж зависть берет. Дюк швыряет свою сигарету в унитаз. Шип — делает сигарета; а что теперь, спрашивает он. Теперь мы пойдем танцевать и посмотрим, сможем ли мы воспарить над обыденностью; может быть, мы попались на удочку какому-нибудь охотнику за скальпами. Если да, то я позвоню в полицию и скажу, что здесь идет наркоторговля. Вот они удивятся, говорит Дюк и открывает дверь, чтобы освободить место для следующих любителей наркотиков, которые от нетерпения пританцовывают около раковин. Мы протискиваемся мимо. Перед женским туалетом стоит девичья очередь. Доза как доза, думаю я и чувствую, что уже почти парю. Зато нос совсем расклеился и сердце стучит как бешеное. Я направляю Дюка сквозь толпу к танцполу. Полувозбуждающие световые эффекты кажутся мне чуть более возбуждающими. Я овладеваю кусочком пола между танцующими и танцую и опрашиваю свою голову на предмет ее самочувствия и наличия изменений. Жду нарковоспарения, но настоящее нарковоспарение так и не наступает. Дерьмо, несмотря на страшную дороговизну. Жду, пока музыка устроится поудобнее в моей голове и моем теле. Но музыка остается в усилителях. И остается отстойной. Мое сердце мечется под невероятные басы. И все равно я танцую. Или играю в то, что я танцую. Голова и тело затеяли смуту, но я не ощущаю легкости. А ощущаю смуту. И музыка отстойная, это я уже говорил. С трудом заставляю тело танцевать. Проклятие, думаю я, никакой связи. Теперь басы перемещаются ко мне голову и ведут себя там как непрошеные гости. Тело испытывает жуткий страх, а я сам не принимаю в этом никакого участия. Вероятно, это из-за бешеного сердцебиения. Я хочу хорошей музыки. Зачем я здесь, думаю я. Чтобы танцевать. Но я совсем не хочу танцевать. Понял это только сейчас. Я открываю глаза и смотрю на людей, которые все еще безобразны или стали даже еще безобразнее, чем раньше. Дюк стоит среди танцующих в паре метров от меня. Он стоит просто так. Дюк, говорю я ему, но он меня не слышит, музыка слишком громкая, очень громкая. Я протискиваюсь к нему, отталкиваю танцующего тинейджера, который стоит на моем пути. Дюк, говорю я. Да, говорит Дюк и смотрит на меня. Почему ты здесь стоишь, говорю я; не знаю, говорит Дюк. Я говорю, во мне какая-то смута. Давай свалим. О'кей, говорит Дюк. И продолжает стоять. Я хватаю его, и мы протискиваемся к выходу. Перед выходом стоят группки людей. Я замечаю, что где-то оставил свою куртку, оставляю Дюка и снова протискиваюсь в толпу и ищу проклятую куртку; ее никто не украл, она валяется где-то на полу у бара. Здесь слишком шумно и слишком много людей, думаю я. Кажется, это вызывает у меня панику, вероятно, из-за бешеного сердцебиения, хотя постепенно ситуация улучшается. Я нахожу проклятую куртку и снова протискиваюсь сквозь басы и людей вон, на волю. Здесь лучше. Легче дышать. Я дышу. Медленно. Здесь спокойнее. Гораздо. И тем не менее в моем теле начинается сумбурный драйв. Да еще и нос болит. Я надеваю проклятую куртку, потому что прохладно. На другой стороне улицы Дюк прислонился к оранжевой машине и курит. Я протискиваюсь сквозь группки людей, мне надоедает постоянно сквозь кого-то протискиваться. Слишком их много. Портят настроение. Я прислоняюсь к оранжевой машине рядом с Дюком. Мне бы выпить, во рту наждак. Я смотрю наверх. Ничего не видно, небо затянуто тучами. На темном дереве шуршат листья. Дюк курит и ничего не говорит. Значит, придется говорить мне. Я говорю, а что теперь? Я не знаю, говорит Дюк. Я тоже не знаю. Полный отстой. Что, спрашиваю я; да всё это, говорит Дюк, всё. Ты сводишь меня с ума, Дюк, говорю я. И оставляешь меня на бобах. Проклятие, говорит Дюк, как это я оставляю тебя на бобах, я торчу здесь с мерзкими отстойными наркотиками в башке перед мерзким клубом, в который хотел пойти ты.Чего тебе от меня надо? Хороший вопрос, думаю я. Чего мне, собственно говоря, надо. От него. И вообще. Мимо нас медленно проезжает такси. Группки людей на улице медленно расходятся. Я смотрю, как они это делают. Дюк говорит, что он уходит. Ты не уйдешь, говорю я. Кто ты такой, говорит Дюк, мой опекун, что ли. Я не обязан. Мне не нужно. Понятия не имею, чего ты хочешь, но оставь меня в покое. Я хочу, говорю я, я хочу удержать мир. Хочу, чтобы у нас все было хорошо. Удовольствия, приключения и такие вещи, чтобы по-настоящему клочья летели. И все такое. Я не хочу идти на твои похороны, и я хочу, чтобы у меня перестал болеть нос. И не хочу, чтобы ты уходил. И не хочу, чтобы наступала осень. Давай пойдем куда-нибудь, где не холодно и не осень, Дюк. Откажись от наркотиков, говорит Дюк, ты их не переносишь, и будь добр, прекрати меня опекать, я сам с собой разберусь; не разберешься, говорю я; иди сам знаешь куда, говорит он. Может быть, он прав, может быть, он сам с собой разберется. Может быть, я тоже сам с собой разберусь. Кстати, я бы с удовольствием что-нибудь выпил, минералки или что-нибудь в этом роде. Я ухожу, говорит Дюк; ты на меня плюешь, говорю я. Be my guest, говорит он. Откуда это? «Чужие-II», говорю я, я пойду с тобой. О'кей, говорит Дюк. Давай купим по дороге минералки, говорю я. О'кей, соглашается Дюк.