Это моя вина
Шрифт:
– Да.
– Не злись.
– Ладно.
– Ну что ты?
– Я не злюсь, – солгала она. – Я просто вспомнила про одно дело.
Бечевка
Фрэнки направилась в библиотеку. Она оставила на месте бечевку, ведущую от двери Хейзелтон 0-16 сквозь лабиринт жарких тоннелей к старому спортзалу Она сделала ту же ошибку после проекта «Песики в окне» и тогда отругала себя за то, что забыла поручить кому-то ее свернуть. Если уборщики найдут бечевку, замок поменяют в считанные часы, так что ее нужно срочно убрать – но ни один «бассет» не догадался сделать это без дополнительных указаний. Тогда Фрэнки пропустила урок,
Как ни странно, некомпетентность псов ее радовала.
Они нуждались в ней, думала Фрэнки, пробираясь по лабиринту тоннелей с фонариком под мышкой. Она – мозг «Ордена».
Кроме того, ей нравилась возможность участвовать в проделках «Ордена», которую давали тоннели. Ей нравилось протягивать бечевку и убирать ее. Большая часть ее вклада касалась компьютеров и принтеров, пока парни взбирались на крыши, протягивали провода или ходили за покупками. Так что, планируя перемещение Гуппи в старый бассейн, Фрэнки хотела сама убрать бечевку Оставив Мэттью на месте преступления в старом спортзале, она проскользнула в подвал библиотеки, сбросив у входа в тоннель шерстяное пальто, свитер и водолазку, оставшись в топе без рукавов и джинсах. Фрэнки провела рукой по натянутой бечевке. Добравшись до спортзала, она отвяжет ее и свернет в клубок по пути обратно.
По тоннелям разносилось шипение и стук пара в трубах. Вечером – когда отопление работало уже шестнадцать часов – здесь было жарче, чем днем. Фрэнки вспотела и, пробираясь сквозь темноту, обнаружила, что вместо превосходства и сопричастности, как в прошлый раз, она чувствует себя одиноко.
Никого не волновали проекты «Верного ордена» настолько, чтобы подумать и об этой задаче. Мэттью не утруждался даже задуматься о символизме последнего розыгрыша. Единственное, что их занимало, подумала Фрэнки – это секретность. И чувство причастности к закрытому клубу. Она могла приказывать им, обманывать их, знать об их истории больше, чем они все, вместе взятые, – но секретность и закрытость все равно не дадут ей к ним присоединиться.
Проекты ничего не значат для Мэттью, подумала Фрэнки. Да, конечно, они ему нравились, он ими восхищался, думал, что это забавная и умная идея, но главным для него была возможность осуществлять их вместе с приятелями. Ему нравилось испытывать азарт бунта и непохожести на других, не рискуя своим общественным положением.
Ему больше нравится, когда это просто Гуппи в бассейне или песик в окне, подумала Фрэнки. Ничего больше. Ничего символического. Он не хочет менять порядок вещей. Не хочет злить администрацию или подвергать сомнению ее авторитет. Он просто хочет пить с друзьями пиво на поле для гольфа.
И все остальные тоже.
Поэтому он и не хочет анализировать розыгрыши, подумала Фрэнки. Он, который анализирует все, что видит. Он не хочет, чтобы в них оказался какой-то смысл, способный поколебать его мир. Даже эта история с корпорацией «Вива» – она его восхитила, но он не собирался нарушать статус-кво статьей в газете, поскольку это оказалось бы слишком серьезным потрясением основ.
Потрясанием основ.
Через пять минут после того, как Фрэнки спустилась в тоннель, она почувствовала, что бечевка провисает под пальцами.
Что?
Как она может провисать? Фрэнки завязала ее на двери старого спортзала на четыре узла. Она не могла просто так развязаться.
Кто-то был на другом конце.
Кто-то сматывал веревку.
Кому-то показалось важным спуститься и убрать ее.
Кому-то это показалось важным.
А теперь он вот-вот
найдет ее в тоннеле.Первым желанием Фрэнки было спрятаться. Она отпустила бечевку и прижалась к стене, но ее голая рука коснулась трубы, и она услышала шипение еще до того, как ощутила боль ожога. Она отскочила, зажимая себе рот, чтобы не вскрикнуть, включила фонарь и изо всех сил помчалась к входу в библиотеку.
Прятаться в любом случае было глупо. Ей нужно было добраться до двери и забрать оттуда пальто и одежду, чтобы тот, кто скрывается в темноте, не нашел их и не догадался, что она там. Запыхавшись, она добежала до двери. Наклонившись за пальто и остальной одеждой, она увидела то, что ей следовало бы заметить еще на пути туда – темно-синее короткое пальто, обычную зимнюю одежду мужского населения Алабастер.
Схватив вещи в охапку, Фрэнки поспешно схватилась за дверную ручку, выронив фонарик и какие-то мелочи из карманов. Она быстро ощупала пальто, чтобы убедиться, что кошелек на месте, и не стала ничего поднимать. Она кинулась наружу под свет флуоресцентных ламп, взлетела на цокольный этаж и спряталась за стеллажом, поспешно натягивая водолазку, чтобы скрыть ожог на руке.
Было тихо.
Интересно, он услышал ее шаги? Или стук закрывающейся двери?
Почувствовал ли он прикосновение к бечевке?
Раздался перезвон ключей, и двое охранников рысью пробежали между полок в направлении входа в подвал. Фрэнки схватила с полки книжку и притворилась погруженной в чтение.
– Привет. – Она подняла голову от книги.
– Привет. – Охранник был не расположен болтать.
– Что там происходит?
– Ничего, о чем стоило бы волноваться. Директор считает, что тот, кто украл статую, пронес ее через тоннели, что выходят на нижний уровень подвала, так что мы решили проверить, – ответил охранник.
Фрэнки заставила себя усмехнуться:
– Вы думаете, что кто-то пронес эту огромную штуку в библиотеку, и никто этого не заметил?
– Вряд ли. Но тоннели внизу соединяют большую часть зданий кампуса. Они могли пронести ее где угодно. Директор поручил нам спуститься и посмотреть, а этот вход ближе всего к посту охраны. Может быть, мы наконец поймаем того, кто стоит за всем этим вандализмом.
– Вандализмом?
– Ну, все это белье на картинах, рождественские украшения и так далее.
– Никогда не воспринимала это как вандализм.
– Нам надо идти, барышня. Долг зовет. Но не забивайте свою прекрасную головку всем этим, хорошо? – сказал охранник, и они с коллегой спустились по ступенькам, звеня ключами.
Фрэнки бросилась обратно в общежитие и сунула руку под ледяную воду. Кожа начинала покрываться волдырями, опухоль начиналась под локтем, опускалась к запястью и пересекала тыльную сторону ладони.
И кстати, она уже во второй раз обожгла руку ради «Верного ордена». До отбоя оставалось совсем немного. Джинсы Фрэнки промокли от брызг, ее трясло от холода – но каждый раз, когда она убирала руку из-под струи, жжение становилось таким сильным, что она вынуждена была засовывать ее обратно.
Больно.
Больно.
В коридоре раздались шаги, и дверь душевой приоткрылась. Фрэнки бросилась в кабинку, чтобы никто не увидел ее и не заинтересовался, почему она стоит наполовину в душе. Ее джинсы тут же пропитались водой и стали тяжелыми. Она стащила их и оттолкнула ногой к порогу кабинки.
В душ вошли двое – Стелла и Триш. Они чистили зубы и протирали лица лосьоном перед сном.
– Я не понимаю, зачем они вообще забрали Гуппи, – говорила Стелла.
– Думаю, чтобы все о них говорили. Кто бы это ни делал, он просто хочет внимания.