Этичный убийца
Шрифт:
Женщина на секунду задумалась: видимо, ей непросто было свыкнуться с мыслью, что кого-то может интересовать ее мнение о чем бы то ни было. Я уже встречал это задумчивое выражение.
— У меня времени нет, — отвечала она.
— Вот именно поэтому вам и следует со мной поговорить, — возразил я, прибегая к приему, именуемому «доказательство от противного». Нужно убедить потенциальную жертву в том, что причина, по которой она не может этого сделать или не может позволить себе это сделать, является на самом деле причиной, по которой она именно может и должна это сделать. Оставалось копнуть поглубже, чтобы найти доказательство своей правоты.
— Видите ли, как показывают исследования, чем больше времени вы тратите на образование, тем больше свободного
Блеф чистой воды. Но мне показалось, что звучит убедительно. Думаю, моей собеседнице тоже так показалось. Она в последний раз взглянула на «форд» и перевела взгляд на меня.
— Ладно, — сказала она, наконец отодвигая дверь-ширму. Упрямые ящерки не двинулись с места.
Я вошел в фургон. Возможная сделка замаячила на горизонте, и в радостном предвкушении я почти позабыл о своем страхе перед голодранцем. Я занимался этим делом совсем недавно (не то что Бобби, тот уже пять лет), но я отлично знал, что самое трудное — это войти в дом. Я мог целыми днями биться как рыба об лед и не войти ни в одну дверь, но, оказавшись в доме, без сделки я не уходил ни разу. Ни единого разу. Бобби говорил, что это признак настоящего книготорговца. Именно им я и мечтал стать как можно скорее. Настоящим книготорговцем.
Итак, я оказался внутри фургона. Вместе с этой увядающей дамой и ее незримым пока что мужем. И в живых должен был остаться только один.
ГЛАВА 2
Внутри фургона уличная вонь мусора и гниющих отбросов сменилась застарелым запахом сигарет. В моей семье все курили сигареты, вся моя родня, за исключением отчима, который предпочитал сигары или трубку. Я всегда терпеть не мог этот запах, меня бесило, что он впитывается в мою одежду, в мои книги, в мою еду. Когда я был еще маленьким и мне полагалось приносить с собой в школу обед, мои сэндвичи с индейкой неизменно пахли «Лаки страйк» — этими мерзкими сигаретами, которые курила моя мамаша.
От этой женщины тоже пахло сигаретами, а на пальцах у нее красовались желтые никотиновые пятна. Она сказала, что зовут ее Карен. Муж ее выглядел моложе, чем она, но, кажется, старел еще быстрее — я был уверен, что этот воздушный шарик сдуется гораздо раньше. Он был необыкновенно тощ, как и Карен, и вид имел совершенно изношенный. На нем была рубашка без рукавов в стиле Ронни Джеймса Дио, [Ронни Джеймс Дио (р. 1942; наст, имя Рональд Джеймс Падавона) — американский музыкант, вокалист, работающий в стиле хеви-метал. Выступал с группами «Блэк Саббат» («Black Sabbath»), «Рейнбоу» («Rainbow»), «Эльф» («Elf»), а также в собственной группе «Дио»] выставлявшая напоказ костлявые руки, обмотанные пучками тонких, но крепких мускулов. Его прямые рыжеватые волосы доставали до плеч. Он был недурен собой в том же смысле, что и Карен, то есть он выглядел бы куда привлекательней, если бы не имел вид человека, который вот уже несколько суток подряд не ел, не спал и не мылся.
Он появился из кухни, держа бутылку пива «Киллианс» за горлышко так, будто пытался ее удушить.
— Ублюдок. — Произнеся это слово, он перехватил бутылку левой рукой, а правую протянул будто бы для пожатия.
Я не понял, с чего это он вдруг назвал меня ублюдком, и на всякий случай воздержался от ответного жеста.
— Ублюдок, — повторил он. — Это мое имя. Хотя, вообще-то, это кликуха. Не настоящее имя, зато настоящая кликуха.
Я пожал ему руку с той долей скептицизма, которую посчитал уместной.
— Где ты откопала этого перца? — спросил Ублюдок у жены. Чересчур торопливо, чересчур громко, чтобы прозвучать добродушно. Нервно дернув шеей, он отбросил назад свои длинные патлы.
— Он хочет задать нам несколько вопросов по поводу девочек.
Карен прошаркала на кухню, отделенную от гостиной коротенькой стойкой. При этих словах она тоже дернула головой в мою сторону, а может быть, в сторону двери. Эти ребята делали
своими головами такие судорожные движения, будто снимались в клипе группы «ДЕВО» [«ДЕВО» («DEVO») — музыкальная группа, стиль которой чаще всего определяют как панк-рок и пост-панк. Наибольшей известности достигла в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Группа является одним из пионеров музыкального видео].Ублюдок пристально на меня посмотрел:
— Насчет девчонок, да? Что-то ты зеленоват для адвоката. Да и для копа тоже.
Я попытался изобразить улыбку, пряча за ней охватившую меня тревогу.
— Да я совсем по другому поводу. Я хотел поговорить про образование…
Ублюдок приобнял меня за плечи:
— Про образование, значит?
— Ну да.
Его рука тут же исчезла с моего плеча, но я почувствовал, что в трейлере становится едва ли не опаснее, чем снаружи. Ходя по чужим домам, я всяких странностей навидался: я видел видеокассеты с «Ликами смерти» [«Лики смерти» («Faces of Death», 1978) — документальный (отчасти псевдодокументальный) фильм Джона Алана Шварца (псевдонимы — Конан Ле Силэр, Алан Блэк), демонстрирующий различные варианты смерти], лежащие вперемежку с мультиками про Микки-Мауса; я видел банку использованных презервативов на журнальном столике; однажды я видел даже коллекцию засушенных человеческих голов, но этот загадочно-интимный жест заставил меня насторожиться. И все же я не ушел, потому что голодранец наверняка продолжал караулить снаружи, так что терять мне было нечего. Так почему бы не остаться там, где есть шанс хоть что-то обрести?
Хотя шанс был, конечно, сомнительный. Я внимательно огляделся по сторонам: торговцы обычно бегут от таких жилищ, как черт от ладана. Нигде не было видно ни игрушек, ни пустых упаковок от детских фильмов, ни книжек-раскрасок, ни бесформенных башен, собранных из конструктора «ЛЕГО». То есть вообще никаких игрушек. Да и всякого взрослого барахла не было особенно видно. Никаких кашпо с искусственными растениями, ни лубочных часов с кукушкой, какие обычно заказывают по почте, ни клоунов, написанных маслом по картону.
Вместо всего этого у них был бежевый диван, на редкость не подходящее к нему синее кресло и треснувший стеклянный столик, уставленный бутылками из-под пива, заваленный крышками от них и заляпанный грязным донышком кофейной чашки. Эта единственная чашка — белая, с надписью «Медицинская компания Олдгема», напечатанной жирными черными буквами, — так плотно присосалась к стеклянной поверхности столика, что казалось, отдирать ее придется не иначе как обеими руками. Остатки кофе в ней застыли до консистенции гудрона.
Пол на кухне был покрыт линолеумом того самого желтовато-коричневого оттенка, который в чистом виде кажется грязным, а в грязном виде — грязным невероятно. Линолеум потрескался, облез, а кое-где вздулся и покоробился. В одном месте он даже закрутился наподобие бисквитного рулета.
И тем не менее надежда оставалась. Да, все их хозяйство было сплошное барахло; да, у них явно не было денег, и все же… И все же. На телевизоре стояла потертая фарфоровая балерина, делающая какое-то замысловатое па. Даже если она была кем-то подарена, или досталась им в наследство от бабушки, или была найдена в мусорном ведре — не важно. Это была фарфоровая статуэтка, а фарфоровая статуэтка — вещь бесценная. Фарфоровая статуэтка — это бирюлька. Дух бирюльничества, пусть едва заметный и загнанный в самый дальний угол, все же витал здесь.
Ублюдок положил мне руку на плечо.
— То есть ты типа спрашиваешь родителей, что они думают про образование? Так, что ли?
Он что же, слышал мой разговор с Карен?
— Совершенно верно. Я хотел бы поговорить с вами об образовании. И о ваших детях.
О детях, которые, как мне показалось, не оставили никаких следов своего пребывания в собственном доме.
— Давай выкладывай, что ты там продаешь? — В его безучастных глазах вспыхнула насмешливая искорка.
— Я просто провожу опрос по поводу образования. Ничего не продаю.