Этажи села Починки
Шрифт:
Мысль о том, что с Грызловым теперь не придется больше работать, успокаивала его: «Хорошо, что он уходит, работать я бы с ним ни за что бы не стал…»
Часы уже давно пробили двенадцать, а Митрий все ворочался и ворочался. И вдруг представилось ему, что живет он в Петровске в новой квартире. Все, и Марина, к ребятишки рады и довольны новым жильем. «Па-а-п! — кричит Дениска, — п-а-ап! Смотри, как я плаваю, смотри же!..» Глядит отец и не насмотрится, как сынишка отчаянно бьет ногами в воде. Даже Леночка, хотя она и гораздо старше, с завистью и нетерпением слушает эти выкрики и плеск воды. Ей тоже хочется поплескаться, и она ждет не дождется своей очереди.
Представляется ему, как они с Мариной утром выходят вместе на работу. Он встречает на перекрестке
И вдруг тут же картина эта сменяется другой. Видится ему привычное: как ранним утром, когда еще солнце не успело оторваться от ржаного, розовеющего на заре поля, когда еще на колосьях, на самых кончиках остьев висят прозрачные капли росы, стоит он с агрономом у края полосы. «Эк, ее вымахало», — говорит агроном и срывает несколько колосьев, отводя рукой остальные в сторону от подбородка. Митрий шагает вглубь от обочины и тоже выбирает колосья — так, как учил его еще отец: три самых крупных, три — средних и тех, что помельче… «Завтра можно начинать, — скажет агроном. — Почин будем вести вон с того верха…»
Какие это необыкновенные минуты!.. Много лет подряд, из года в год Митрий вел и первую борозду, и первый прокос, но всякий раз, с каждым годом, все более и более волнующими и, главное, незабываемыми и неповторимыми были эти минуты. Каждый раз он как бы заново переживал трепетное волнение и первого выезда в поле, и сборов, и напряжение многодневной подготовки к нему.
Вот они вышагивают на дорогу, колосья в руке Митрия словно живые. Как ни крепко зажал он их в руках, а уж два из них совсем вылезли из крепко сжатого кулака нижней частью своей, тем концом, где торчит короткая трубка стебля. Мелкие, невидимые зазубрины остьев, словно зубья храповика, помогают им двигаться вперед и ни за что, ни за какие силы — назад, против остьев. Митрий берет их другой рукой, ощущая упругость и тяжесть налившихся зерен. Он испытывает такое чувство, словно держит в ладонях трепещущих ершей, только что выловленных из ольхового омута речки-безымянки. Колосья мнутся, и вот уже на ладони Митрия лежат, матово поблескивая и серебрясь, крупные, еще свинцово-мягкие, тяжелые зерна.
Какой запах может сравниться с этим, идущим от самого колоса и первых ржаных, еще не отвердевших зерен новины?! Злачный дух травы и хлеба, зерна, только что отделившегося от травяной оболочки, дурманит голову и заставляет биться сильнее и чаще сердце хлебороба. Счастлив тот, кому довелось пережить в своей жизни такие минуты, и неизмерно обделен человек, которому, зачастую не по его воле и вине, не пришлось приобщиться к великому таинству природы — зарождению блага, которое все мы именуем хлебом. Это, видимо, о тех, кто в жизни своей ни разу не испытал, не ощутил и не запомнил этих минут, метко сказано, что хлеб для них растет готовыми булками.
Шел второй час ночи, когда Митрий, обуреваемый житейскими думами, преследуемый видениями когда-то пережитых и еще не изведанных, только воображаемых в жизни своей картин, наконец крепко уснул.
19
Собрания, какие проводятся обычно накануне посевной и уборочной страды, для Романцова вошли в привычку. А как же иначе, если не обменяться мнениями о том, что сделано, что упущено и что предстоит еще только сделать? Алексей Фомич смотрел на дело просто и рассуждал примерно так: зачем что-либо менять в раз и навсегда установившемся порядке, когда жизнь сама вносит нечто новое, и в этом всегда заключено отличие одних дел и забот от других, одного года от другого. Сама жизнь как бы привносит поступательность
в своем движении вперед…Самохин же, особенно первое время, наоборот, переживал, что не может обновить эти устаревшие формы работы. Да это и понятно. Он — парторг. И не потому, что был формалистом по натуре, нет. Просто он считал, что надо совершенствовать методы работы не только по существу, но и с формальной стороны. Поэтому он не раз предлагал вместо обычных традиционных собраний проводить, например, совещания по звеньям, практиковать участковые летучки и т. п. На что Романцов всякий раз не то чтобы возражал, не соглашался, а смотрел несколько иначе, но твердо стоял за собрание: летучки и совещания по звеньям, если они необходимы, можно проводить и помимо общего собрания, но они никогда не могут заменять его уже потому, что на собрании все на виду. Тут и те же звенья, и участки, и бригады, где можно сравнивать, сопоставлять, ставить одних в пример другим…
Со временем и сам парторг убедился в том, что именно в самом содержании разговора на собрании заключена некая, что ли, эволюция его развития. Вспоминая прошлые годы, когда он, естественно, еще не был парторгом, а чубатым комсомольцем-трактористом, прицепщиком у такого же почти по возрасту тракториста Василия Кирпоносова, он как будто сейчас видел перед собой те собрания. Проходили они не в Доме культуры, как сейчас, а прямо в правлении. (Дома еще не было.) Люди толпились, да и говорили тогда больше о недостатках. Какие достатки, когда за каждую пару быков спор до хрипоты доходил, не говоря уж о тракторах, которых МТС присылала раз-два, и обчелся, да и те старые колесники. Иное дело теперь.
Зрительный зал заполняется людьми до отказа. Хлопают откидные кресла, раздаются возгласы приветствующих друг друга сельчан, слышится смех. На краю сцены, где в глубине кулис белеет экран, — стол, покрытый кумачовым сукном, графин с водой, слева — трибуна. В центре, наверху — портрет Ленина. Знакомый прищур Ильичевых добрых глаз.
Заполняется зал, а передние места — свободные. Многие норовят сесть сзади, чтобы не на виду у всех.
На сцену вышел предрабочкома Никитин, постучал карандашом по графину, попросил садиться поближе. Откуда ни возьмись Витька-культпривет явился. Заведующий клубом. Лицо озабочено, вид начальственный. Пытался поддержать предрабочкома, да только все бесполезно. Никто не послушался. Ушел и Витя Культепов. Культпривет — это прозвище, заключающее в себе и его фамилию, и должность Витькину — культработника, как он сам себя всегда именует.
Время — шесть вечера, скоро и президиум должен выйти из-за кулис. Митрий с Мариной запаздывали. Вошли в зал и направились вперед, к пустующим местам. Только сели, и тут случилось то, чего Митрий никак не ожидал.
Сзади кто-то спросил, заняты ли места впереди, и он повернулся, чтобы ответить, — перед ним стояла Наталья Илюхина. Глаза их встретились. Митрию показалось, что продолжалось это доли секунды, но почему-то он вдруг покраснел так, что рядом сидящие, в том числе и Марина, не могли этого не заметить. Не прошло без внимания и то, как побледнела Илюхина. В лице ни кровинки. Правда, она тут же овладела собой, опустила глаза и села в переднее кресло. Митрию показалось, что в этот момент все, кто был в зале, видели только его и ее, Илюхину. Даже говор стих разом. А тут еще чей-то бабий шепот сзади: «Вишь ты, что значит любовь. Она и в огне не горит, и в море не тонет…»
Марина и та не выдержала — больно ущипнула Митрия за руку: «Вот тебе, идол. Пылаешь как мак…»
Митрий сидел ни живой ни мертвый. Надо же так случиться. Казалось, как будто и сейчас все смотрят только в его сторону. А тут еще, как назло, президиум задерживается. Время — десять минут седьмого, а собрание все еще не начинается. Витька-культпривет вот уже дважды поднимался на сцену, трогал зачем-то графин хотя тот стоял вроде бы на месте, передвигал стулья, которые тоже находились на своих местах, стояли рядами. Показывает вид, что он тут, а никто другой, хозяин. Это он любит подчеркнуть при случае. Как же, за сотню человек перевалило собравшихся в зале.