Чтение онлайн

— О Луций, не думай лишь о Ревекке и о любви. Красота женщин уходит. В молодости я тоже была красива, но взгляни на меня сейчас. Пусть твоим выбором управляет разум, а не страсти. Возвращайся к нам, Луций, возвращайся к народу твоей матери. Выбери Иерусалим и отвергни Рим. Что такое Рим? Ведь при всей своей грандиозности, Луций, Рим пустой город. Его сердцем являются цирки, где рабы и гладиаторы убивают друг друга на потеху толпы. Что можно сказать о народе, который забавляется подобным образом? Как может эта мясная лавка сравниться с золотой славой Иерусалима, чьим сердцем является Храм, и чья цель — прославление Бога? Как могут боги Рима сравниться с нашим Богом? Разве их лохматый Юпитер и изъеденная молью Минерва могут сравниться с Яхве, вечно неизменным?

Ты одеваешься светом, как ризою, Простираешь небеса, как шатер, Устрояешь над водами горные чертоги Твои. Желаешь облака Твоею колесницею. Шествуешь

на крыльях ветра. [12]

От этих слов мое сердце заколотилось, потому что они отвечали мыслям, которые часто посещали меня. Как я желал в этот момент принять окончательное решение войти в древнее сообщество евреев и принять их веру. Я видел слабость Рима, его уродство, грубость и молочность. Его боги были лишь собранием неловких кукол, по большей части позаимствованных у греков, его мораль отвращала, его развлечения деградировали, даже его система законов более ничего не значила, потому что какой толк в благородной системе законов, когда любой тиран или сумасшедший, одевающийся в пурпур, мог нарушить любой из них и править в соответствии со своими капризами? И все же, хотя я так ясно видел его слабость, разве я мог не осознавать все величие Рима? Он распространяет свою власть по земле словно покров. Он создает порядок из хаоса и объединяет разделенное. От Британии на западе до Пальмиры на востоке он распространяет свою власть и мир, знаменитый Pax Romana [13] . Его легионы отбрасывают варварские орды, которые иначе хлынули бы через Альпы и потопили бы нас в нашей собственной крови. Какая еще цивилизованная власть могла дать такую защиту? Египет был лишь тенью своего прошлого. Некогда могущественный Вавилон медленно умирал. Светлый огонь греков погас в их междоусобицах, а империя Александра Македонского исчезла после его смерти. Из всех этих держав, какая-то столь могущественных, лишь Рим оставался держать щит между цивилизацией и варварством.

Более того, хотя я много знал о добродетелях евреев, о достоинстве их вечного невидимого Бога, о благородстве Торы, законов и пророков, я знал и об их слабостях, так как евреи сварливый, буйный и трудный народ, имеющий привычку все время сражаться друг с другом. Через несколько десятилетий после возвращения из вавилонского пленения, они создали устойчивое правительство под руководством Маккавеев. [14] После этого у них не было никаких бед за исключением распрей, а тирания их собственных правителей была до того непереносима, что они сами пригласили римлянина Помпея, чтобы он пришел и защитил их от них самих. За это они дорого заплатили. Они отдали себя в руки римлян и так ослабили себя внутренними распрями, что не имели никакой защиты против власти римлян, которые медленно отобрали у них и ту независимость, что оставили им. Потом, когда умер Ирод, который собственным безумством истребил сыновей, [15] римляне разделили страну на четыре тетрархии — Галилею, Самарию, Иудею и Идумею, и хотя тетрархи были евреями, они не обладали властью, потому что реальная власть находилась в руках римских прокураторов, большинство из которых были бесчестными негодяями.

Что же до законов и религии евреев, то они были благородны, но евреи не больше уважали свои законы, чем римляне свои. Потому что краеугольным камнем их законов и пророков, как я узнал от благородного рабби Малкиеля, был «возлюби Господа Бога твоего и возлюби ближнего твоего как самого себя» [16] . Они смеялись над этими двумя заповедями и особенно над второй. [17]

Что касается любви к Богу, то и это стало притворством, ведь фарисеи разработали столько ритуалов, что дух любящего поклонения был утрачен в ритуальном лабиринте. И я, не будучи иудеем, не мог не обижаться на атмосферу, которой окружили себя фарисеи, ведь я был воспитан культурным и скептическим отцом, который вволю упивался греческими философскими идеями и который просто смеялся над торжественными выходками фарисеев.

— Они так занялись ритуалом, — часто говорил отец, — что даже забыли свои главные заповеди. Они не станут есть в моем доме, эти возвышенные фарисеи. Разве так любят ближнего как самого себя?

И вот, когда Мариамна предложила мне взглянуть на дело серьезнее и сделать выбор меж двух миров вне зависимости от моей страсти к Ревекке, я ничего не мог ответить и стоял парализованный неуверенностью. Ведь такова была природа моего ума и прошлого опыта, что я видел силу и слабость обеих сторон. Римляне были не все черные, а евреи не все белые, и с обеими сторонами я был связан крепкими узами, с одной стороны с народом отца, с другой — с народом матери.

— Я

не могу выбрать, — произнес я. — Несчастлив человек, стоящий меж двух миров. И вдвойне он несчастлив, если эти миры враждебны. Предположим, между евреями и римлянами начнется война. Должен ли я буду обнажить меч против брата и сражаться с собственным отцом?

При этих словах Мариамна побледнела и коснулась рукой моих губ.

— Эти слова дурное предзнаменование, Луций, — сказала она. — Не говори о войне. Это будет концом всего, концом Иудеи, концом нашего народа, концом Храма и Иерусалима. Не говори об этом, Луций.

Ослабнув, она села, и я заметил, что она дрожит. Ее глаза расширились, пристально глядя в пустоту перед ней, словно она видела отдаленное видение, скрытое от моих глаз. И пока я смотрел на нее, меня охватил страх, словно я тоже ощутил приближение гибели, не гибели отдельного человека, а целого народа.

— Дойдет до этого? — спросил я. — Это принесет будущее?

Мариамна закрыла глаза, словно для того, чтобы отогнать видение. Она глубоко вздохнула и провела рукой по лбу.

— Бог дал мне некий дар, — сказала она. — Я смутно вижу события, словно фигуры людей, проходящие в тумане. Видения, которые меня посещают, трудно объяснить. Будь я единственной, кто видит подобное, я бы отбросила это как бред, но я не единственная. И другие видят это.

— Пророк Иисус бен Анан? — спросил я. — Я слышал его предсказание о падении Иерусалима. Но он безумен и никто не принимает утверждения сумасшедшего.

— Я говорю не о нем, — заметила Мариамна. — А о другом Иисусе, которого некоторые называют Христом.

— Который был распят Пилатом? Это правда, то что говорят о нем?

— Не знаю, мой Луций, — ответила Мариамна. — Если он и правда был Мессией, тогда, конечно, мы его отвергли, хотя это отвержение было предсказано пророком Исайей. «Он был призрен и умален пред людьми, муж скорбей». [18] Получается, что мы распяли нашего Мессию, которого мы так долго, так страстно ждали. Был ли этот Иисус Мессией или нет, я не знаю, но пророком он, бесспорно, был, потому что я могу отличить правду от лжи, а он говорил правду.

Я попросил ее рассказать мне еще что-нибудь из учения этого великого раввина, чьи пророчества произвели на нее такое большое впечатление. И вот, всматриваясь в прошлое, она рассказала как рабби Иисус со своими учениками приехал в Иерусалим на праздник Пасхи.

— Тогда было много людей, которые его почитали, — говорила Мариамна, — хотя через краткое время стали требовать его крови. Но когда он ехал к Иерусалиму, многие были убеждены, что он посланец Бога, и даже бросали ему под ноги свои одежды и кричали «Осанна!» И многие горожане толпой вышли из ворот и поднялись на склоны Масличной горы, чтобы встретить этого великого учителя. Что до меня, то я была полна любопытства и позвала твою мать, которая была лишь малым ребенком, и мы побежали через ручей Кедрон, забрались на склон и увидели, как он ехал через гору к городу. Мы стояли совсем близко, когда он проезжал мимо, и я посадила твою мать себе на плечи, чтобы она могла его видеть. Своим детским голоском она закричала «Осанна!», и он обернулся к ней и улыбнулся. Потом, повернувшись за изгибом дороги, он подъехал к кряжу, с которого неожиданно открылось великолепие Иерусалима, и здесь он слез с осла, на котором ехал, и склонился перед городом, пока его лоб не коснулся земли. Когда он поднялся, люди увидели, что он плачет, и они перестали кричать «Осанна», и воцарилось гробовое молчание. А он, вытянув руку к городу, громко закричал: «О Иерусалим! Если бы и ты хоть в сей твой день узнал, что служит к миру твоему, но это сокрыто ныне от глаз твоих! Ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне». [19]

— С того самого дня, — продолжала МАриамна, — эхо этого пророчества звучит в моих ушах. Слова святого учителя подтвердили мои собственные видения будущего. Доблестный золотой Иерусалим близок к гибели, словно украшенный гирляндами, надушенный жертвенный вол, ведомый к алтарю и не осознающий своей судьбы. «Не оставят в тебе камня на камне».

И здесь меня вновь охватил страх, то же самое предчувствие, пугающее и пронзительное, словно вид призрака. Но я не мог принять пророчества рабби Иисуса. Я чувствовал, что должен протестовать против столь ужасной судьбы.

— Это невозможно! — закричал я. — Разве Бог не готов был пощадить Содом хотя бы и ради десяти человек? Разве Иерусалим хуже Содома? Разве в этом великом городе не более десяти праведников?

— Не знаю, — ответила Мариамна. — Но я знаю, что мы творили зло, и отвращали лицо от Бога. Да, я могу прочесть твои мысли. Ты думаешь, что не мне об этом говорить, что я разбогатела, продавая девушек, и создала свое состояние на внебрачной связи, что в доме у меня нечистые статуи, а для фарисеев я прокаженная. Но не будь слишком суров со мной, Луций. По крайней мере я щедра, и я не гоню бедных, приходящих к моим воротам. Я никогда не грабила тех, кому не по карману быть ограбленным. Даже мои рабы имеют основания благословлять меня, а не проклинать. Но могущественные люди этого города отвергли Бога, а первосвященники только играют в священников. Они угнетают народ даже яростней чем римляне. «Как прекрасен золотой Иерусалим!» — восклицают те, кто впервые видят этот город. И правда он прекрасен золотой Иерусалим, когда ты смотришь на него со двора Храма или из дворца Ирода. Но спустись к улицам Нижнего города, пройди по долине Гинном, к Навозным воротам, где живут самые бедные. Здесь нет ни золота, ни красоты. Грязь и бедность, болезни и убожество, гниющие прокаженные, копающиеся в грязи голодающие дети, в поисках выкинутого богатыми мяса или несколько рваных тряпок, чтобы прикрыть свое тело. Пока верховные священники жиреют на доходы с Храма, бедные становятся еще беднее. Мудро сказал об этих священниках добрый раввин: «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников». [20]