Если она полюбит
Шрифт:
Спальня Чарли была почти так же пуста, как и гостиная. С полдюжины коробок громоздились в углу, там же стояли дорожные сумки, набитые одеждой. Кровать была голая, да и стены тоже. Воздух показался затхлым.
Затем я обратил внимание на десяток холстов на подрамниках, обращенных лицом к стене и установленных один за другим. Я решил посмотреть. Пара работ были абстракциями: зигзаги и завихрения, кроваво-красные и черные тона. От них исходило ощущение гнева. Еще на одном был сделан набросок углем: безликая мужская фигура. Мог это быть я? А вот другой холст поразил меня. Это был коллаж из фотографий, выполненный в форме женского тела. И все снимки были вырезаны из книги — моей пропавшей книги Рэнкина! Обнаженные модели или полуобнаженные. Чарли оставила рваные
— Не особо много барахла? — поинтересовался Фрэзер. Я вздрогнул, так как не заметил, как он вошел. — Думаю, ты в состоянии забрать все за один прием. У нее никогда не было много вещей, — он остановился в дверном проеме, взгляд был рассеянным. — Я нередко шутил, что она всегда готова к бегству.
— А как вы встретились?
— Я работал в больнице при Королевском колледже через дорогу от этой квартиры. Я айтишник, а у нее был временный контракт до того, как она перешла в Мурфилдз.
— А ты знаешь, где она жила до того?
Он посмотрел на меня со злорадной ухмылкой:
— Она с тобой такая же скрытная, как и со мной, не правда ли? Меня это с ума сводило. Пытаться расспрашивать ее о прошлом — все равно что дрессировать кошку. Она делает и говорит только то, что на ум взбредет. Обычно Чарли говорила, что все прошлое не важно.
Фрэзер вошел в комнату и приблизился ко мне. Дыхание отдавало пивом, и я снова внутренне сжался, особенно, когда он схватил меня за руку и наклонился буквально к лицу.
— Не делай глупостей, приятель. Не позволяй ей переезжать к себе. Беги как можно дальше, если сможешь.
Я высвободил руку.
— И почему ты это говоришь? Минуту назад ты утверждал, что хотел бы с ней еще хоть ночь провести.
— Да. Ночь. Но не день, — он оттянул рукав джемпера, и я ахнул: кожа была покрыта неровными шрамами, большинство из которых были довольно свежими, они наслаивались один поверх другого, и казалось, что кожа между шрамами может отшелушиться. — Вот, полюбуйся. Это сделала Чарли. Она меня достала, — он издал что-то среднее между смехом и рыданием. — Она реально меня достала.
Я подождал, пока он успокоится.
— А что случилось? — Я с тихим ужасом ждал ответа.
Он присел на край матраса, поковырял пальцем один из шрамов.
— Трудно объяснить… вообще трудно об этом говорить. Но ты сам ее знаешь. Ты должен был уже кое-что увидеть. По крайней мере, какие-то признаки.
Я не знал, надо ли его слушать, могу ли доверять ему. Меня разрывали противоречивые импульсы, словно вирусы и антитела: я хотел и не хотел знать правду о Чарли. Все равно, до последней минуты я надеялся, что сведения окажутся благоприятными, оправдают ее, развеют подозрения, что она ревнива и не более того, что этот парень — лжец или сумасшедший, или и то и другое. Что нас с Чарли ждет безмятежное светлое будущее.
— Она патологическая собственница, — сказал он. — Чертовски ревнивая. Ей не нужны никакие поводы и основания, чтобы ревновать. Почему я повернул голову в сторону какой-то женщины? Я не раз пытался ей втолковать, что это происходит подсознательно, иррационально. Бесполезно!
— И что она отвечала? — У меня пересохло в горле.
— Что любовь не рациональна и не логична. Что любовь — как тропический шторм, ураган. Восхитительная, сокрушительная и непредсказуемая. Она говорила, что когда два человека любят друг друга, они отдают себя друг другу безраздельно. Всё или ничего. И никто не может находиться рядом с ними.
Я подумал: ожидают ли меня подобные разговоры?
— Чарли приходила в бешенство, если видела рядом со мной любую женщину. На работе меня окружали по большей части парни с немытыми волосами, но были и приятельницы, знакомые женщины. Чарли становилась совершенно безумной, если я хотя бы кофе выпил с кем-то из них.
— И как скоро она стала себя так вести?
— Не знаю. Месяца три? Все нарастало быстро, катилось, как снежный ком с горы. Всё погружалось в безумие.
И сила его нарастала. Ее временный контракт закончился, и она убедила меня уйти с работы, чтобы все время быть вместе. Она не давала мне никуда выйти. Мы покупали всю еду через доставку. Стали полными отшельниками. Сутками не выходили из дома. Я потерял контакт со всеми — с друзьями, с семьей. Мама звонила каждый день, беспокоилась, но Чарли не позволяла отвечать ей, говорила, что мне никто не нужен, даже мама. А я так боялся, что она уйдет, и уступал. И еще у нее случались приступы бешенства. Она перебила и переломала кучу моих вещей, расколошматила все мои виниловые пластинки, потому что я слушал эту музыку раньше с другими женщинами, — так она объясняла.— Боже!
— У меня был старый альбом «Пикси» с изображением обнаженной женщины на обложке. Когда Чарли на него наткнулась, то совершенно обезумела. Вопила, что я тащусь от этой фотографии больше, чем от секса с ней. Потом сожгла конверт прямо посреди комнаты. Я испугался, что она спалит всю квартиру. При этом так орала, что удивительно, как соседи не вызвали полицию. Но потом… потом был совершенно потрясающий секс… и я остался, — он опустил голову.
О, как я понимал его. Дело не в том, что он думал пенисом, а не головой — хотя и это тоже. Я-то мог представить себе ловушку, в которую он попал, степень зависимости, одержимости, которой заразился. В этом была неистовая сила жизни, нечто противоположное монотонной скуке бытия. Я тоже вкусил этой отравы с Чарли. Но, в отличие от Фрэзера, я собирался взять ситуацию под контроль. Например, уже потребовал, чтобы Чарли лечилась от своей ревности. И я ни за что не позволю управлять мной. Я видел, как может быть привлекательна темная сторона любви, знал, как соблазнительны эти штормовые волны, но верил, что способен противостоять стихии.
Ведь я способен?
— Я уговорил ее обратиться за помощью, — сказал Фрэзер. — Пойти к консультанту, обсудить эти приступы безумной ревности, и она согласилась. Рассказывала, что посещает врача. Но это была ложь.
Я с трудом сглотнул, словно горло сжал спазм.
— А потом все переменилось. Внезапно. Однажды Чарли вышла из дома, а потом вернулась и заявила, что заключила контракт в Мурфилдз. И сказала, что я тоже должен найти работу и выбраться из берлоги — именно так и сказала. Это было совершенно неожиданно. Как будто ей в один прекрасный день просто всё надоело и она потеряла ко мне интерес. Чарли больше не хотела секса со мной. Сначала я пытался с ней поговорить, а она отвечала, что я всё преувеличиваю и что не может ведь она тут вечно зависать. Но я-то не мог перемениться в одно мгновение.
Я посмотрел на него и увидел, что парень лишь оболочка человека. Его высосали и выплюнули.
Неужели это и мое будущее?
— И тут она встретила тебя, — продолжал он. — Тем вечером я следил за ней. И видел вас обоих. Видел, как она поцеловала тебя на прощание. Тогда послал ей эсэмэс и пригрозил, что все тебе расскажу — расскажу, какая она. И мы провели вместе остаток той недели. Мы разговаривали, трахались… В какой-то момент я позвонил тебе, но струсил и прервал звонок. Тогда же спрятал телефон Чарли — она прямо с ума сходила от этого. Но к концу недели я смертельно устал. И больше не мог цепляться за нее. Мы договорились, что она здесь на какое-то время останется, но переедет в отдельную спальню. В эту комнату. А потом она ушла. Просто ушла и оставила меня.
За окном шел дождь, в комнате воцарилась тишина, был слышен только шелест воды и стук капель по карнизу.
— А что другие? — спросил я. — Не было ли… не случалось ли что-то странное с твоими друзьями, с тех пор как вы стали жить вместе?
Он смотрел на меня и как будто не понимал, о чем идет речь.
— Что?
— Ну, твои друзья — точнее даже, подруги, бывшие девушки… Ни с одной из них не произошло какого-нибудь несчастья?
— Не понимаю, — сказал он. — С момента знакомства с Чарли я практически со всеми перестал общаться, как я уже говорил. И не осталось никаких подруг. А Чарли была моей первой настоящей девушкой.