Есенин
Шрифт:
Но до России было еще далеко. Долгих пять месяцев метаний по Европе ожидало тоскующую душу Есенина. После скандала в Париже, с трудом найдя средства, чтобы расплатится с управляющим отеля за нанесенный ущерб, они решили уехать в Берлин.
В Берлине Есенину дышалось легче, чем в Америке или, к примеру, в Италии. Атмосфера эмигрантской жизни была ему знакома. Здесь он мог встретится с русскими писателями-эмигрантами, поговорить, излить душу, почитать свои стихи. А публика горела желанием увидеть Сергея Есенина, прекрасного поэта и известного скандалиста. Слава о его дебошах не только не угасла за время их гастрольного турне по Америке,
На первом же своем выступлении Есенин вышел на сцену вдребезги пьяным. Бледное лицо, волосы, беспорядочно упавшие на лоб, ярко-синие глаза, горящие хмельным безумством, нетвердая походка. Выйдя вперед, он обвел блуждающим взглядом зал и вдруг разразился трехэтажным матом. Публика подняла невообразимый шум, раздались крики: «Безобразие! Уберите этого хулигана! Долой!», но не тут-то было! Есенин в ответ бросал им гневно: «Ну что тут, на Западе, хорошего?!. Насмотрелся я уже на вас, во-о-о! — провел он ребром ладони по горлу — «Россия без родины»… тоска-а-а, скука смертная! Смердяковщина!» Он еще что-то кричал, но его голос тонул в общем гуле зала. Неожиданно Есенин рухнул на колени, и зал на мгновение замер. Воспользовавшись наступившей тишиной, он поднял голову и обезоруживающе лукаво улыбнулся: «Так вы… это… стихи хотите, что ли?» Раздались робкие аплодисменты. «Слушайте на здоровье». Не вставая с колен, склонив набок голову, Есенин начал:
Не ругайтесь! Такое дело! Не торговец я на слова. Запрокинулась и отяжелела Золотая моя голова.Он читал с таким покаянным видом, так искренне, что в зале быстро успокоились. Вновь сила его поэзии покорила слушателей, и когда он поднялся с колен, слегка покачнувшись, в публике раздался доброжелательный смех и аплодисменты.
Потом с неистовой страстью и надрывом он прочел «Исповедь хулигана» и «Сорокоуст».
Когда Есенин произнес последние строчки, полные трагической безысходности:
Оттого-то в сентябрьскую склень На сухой и холодный суглинок, Головой размозжась о плетень, Облилась кровью ягод рябина. Оттого-то вросла тужиль В переборы тальянки звонкой. И соломой пропахший мужик Захлебнулся лихой самогонкой.Публика разразилась бурными аплодисментами и долго не отпускала его со сцены, устроив бурную овацию.
После выступления, сидя за одним столиком с Алексеем Толстым и Кусиковым, который тоже принимал участие в вечере, он, как всегда в последнее время, много пил. Заплетающимся языком Есенин пытался им что-то сказать важное — о поэзии, о поэтах.
— Я… я вижу, вы свободные и писать можете все, что хотите… А я… я не могу здесь писать! Не могу, и все тут! За все время — десяток стихотворений!! Мне бы домой, в Россию… И-э-х, ма-а-а… да что там! — Крупные слезы покатились из синих глаз. Он взял полный стакан водки и, горько улыбнувшись, выпил залпом, как воду. И в том, как взял, как пил и как поставил, было что-то безутешное!
И так повелось: после выступления — пьяные застолья ночи напролет, разбитые зеркала, поломанная мебель. А то и просто собиралась многочисленная компания есенинских приятелей — поэты-эмигранты, художники, музыканты, неизменный Кусиков с гитарой, и все они развеселой гурьбой набивались
в его номер… Заканчивалось все тем, что Есенин начинал буянить и колотить все вокруг.С каждым днем жизнь Дункан и Есенина становилась все невыносимей. Айседора ревновала мужа ко всякому и ко всякой.
— Ты — кобель! — возмущенно говорила она Есенину, не обращая внимания на присутствующих.
— А ты сука! — парировал Есенин брезгливо.
Мери Детси, с первого дня знакомства возненавидевшая Есенина, с ужасом взирала на все происходящее, но до поры до времени молчала. Но однажды Мери не выдержала и расплакалась. Она подошла к Айседоре, нежно обняла ее и сказала:
— Дорогая моя, так жить больше нельзя! Неужели ты этого не понимаешь? Посмотри, на кого ты стала похожа?!
— Мери, мне так плохо!! — закрыв лицо руками, простонала Дункан.
— Успокойся, ведь я с тобой рядом и никогда тебя не брошу! — заговорила Мери, взволнованно всхлипывая. — Но мне больно смотреть, как ты губишь себя. Твоя безумная любовь к Есенину в конце концов убьет тебя! А твой талант, брошенный к ногам этого пьяницы? Это преступление!
Детси вытерла набежавшие слезы и сказала решительно:
— Самый лучший выход из этого тупика — это вернуться в Париж и начать вновь работать, а работа вылечит тебя от любой болезни, в том числе и от сердечной.
Дункан молчала. Она чувствовала, что Детси абсолютно права, но Есенин?.. Что с ним будет? Без нее он погибнет!! Мери понимала, какие сомнения терзают Айседору, но, собрав свою волю в кулак, твердо заявила:
— Ты должна решиться — или загубить себя и свой талант, или…
Айседора вздрогнула и с надеждой посмотрела на подругу, но та закончила совсем жестко:
— Ты должна оставить Есенина! Должна оставить Есенина!
— Никогда!!! Никогда я не сделаю этого! — истошно закричала Айседора. — Оставить сейчас Есенина, бросить на произвол судьбы, — это бессердечно! Ты предлагаешь матери бросить своего больного ребенка!? Бедного, больного Серьеженьку?!
Несмотря на недомогание и поднявшуюся температуру, она вскочила с дивана и босиком заходила по комнате.
— Я сама во всем виновата! Ведь это я захотела показать ему весь мир: Европу, Америку. Это из-за меня он уехал из России! И теперь пьет, потому что не может писать стихи, творить без Родины!!!
Детси испугалась такого эмоционального всплеска Айседоры. Она лихорадочно стала искать выход.
— Сядь, Айседора! Ты можешь простудиться!.. Мне кажется, есть еще один вариант.
Она вышла в прихожую и, взяв там свою сумочку, вернулась, на ходу отыскивая в ней телеграмму.
— Утром на твое имя из Москвы пришла телеграмма, вот, — Мери протянула Айседоре сложенный бланк.
Усевшись на диван, Айседора быстро пробежала взглядом сообщение: лицо ее оживилось, глаза впервые за последнее время загорелись надеждой:
— Мери! Это от Шнейдера! Он пишет, что меня помнят в Москве и что я очень нужна моей школе! Представляешь! Ему удалось организовать на московском стадионе занятия с пятьюстами детьми! Это то, о чем я так долго мечтала! Судьба наконец сжалилась надо мной! Я еду в Россию!.. Теперь уже навсегда!
Ее фантазия рисовала радужные картины: она вернется в особняк на Пречистенке, и Есенин, обретя наконец свою любимую Россию, окруженный ее материнской заботой, будет писать свои гениальные стихи. А сама она с тысячью своих учениц будет танцевать на огромных стадионах для простого народа, и, конечно, на всех выступлениях в первом ряду любоваться ею будет ее Серьеженька, без которого она не мыслит своей жизни. Голос Детси вернул ее из мира грез на грешную землю: