Есаулов сад
Шрифт:
«Тельце что надо», – в ресторане, получив цыпленка-табака.
«Вы мне мозги не запудривайте. Я старый иркутский еврей, мне доподлинно известно, что дядя Сима похоронен под танцевальной площадкой». – Иерусалимское кладбище думают превратить в Парк культуры и отдыха.
– А я с дедом на колокольню лазил, звонил.
– То-то я иду и слышу что-то знакомое, – разговор отца с маленьким сыном.
Рукопись «Бессмертие» он забросил в чулан, ее там медленно пожирали мыши.
«Я тебя растила, но не сберегла, а теперь могила будет жизнь твоя, – Иерусалимка, надписи на камне. – „Белые лодки на том берегу.
«Станислав Григорьевич вырос, получил образование, обзавелся семьей и работой». «Амурская правда», 27 августа.
Демагог Пертцик: «Студент не должен страдать политическим насморком».
«Эдик, не составите ли Вы мне компанию в туалет сходить?» – студент Гейкер.
Биологи о реакционном вейсманизме – признание наследственности, как решающем факторе в характере индивида.
«В окопах Сталинграда». Некрасов. Пронзительная интонация, таких книг о войне не читал. Все по боку – перечитываю. Снова простреливает насквозь.
Плакат сорвало, а надпись осталась: «Я застраховала свою жизнь. Срок страхования истек, и госстрах выплатил мне договоренную сумму» – второй год этот голый текст висит на широкой стене возле планетария.
Тридцатилетний студент-юрист: «Особенно мне понравилось в кино, как он… этот… преступник… рецидивист… идет… и… видит собаку… А та – раз, навострила уши… Это мне особенно понравилось».
«При переходе из одного века в другой»… – язык лектора.
«Наземным способом» – «Амурская правда».
Надклассовая позиция Павла Викторовича Лобанова: «Я за диктатуру человека над темными силами войны и мракобесия».
Снова на каникулах, перепалка о Маяковском – с Горбылевой. Любовь к Маяковскому – штамп патриотичности. Но почему любовь к Есенину не становится штампом? Я повторил: «Твой Маяковский водил гвоздем по стеклу, звук новый в поэзии, новаторский». Горбылева разозлилась.
Символюк – фамилия.
«Лучше говорить правду, чем быть министром». Жозе.
«Человек или очень счастлив, или очень занят».
Тополь, посаженный мной около баскетбольной площадки перед выпускными, прижился и выбросил два ствола. Раздвоенность тополя – тайный знак будущей моей раздвоенности. Но я хочу быть цельным и крепким.
«Не трогай, нахал! Я партийная женщина, я не позволю»…
Критикесса курит и задирает ногу на ногу, сразу видно – критикесса.
«Ненормальные люди могут быть вполне нормальными сумасшедшими» – лекция по судебной психиатрии.
«Ревность – отягчающий фактор, она свидетельствует о неизжитых буржуазных предрассудках и безусловно свидетельствует не в пользу обвиняемого». – Лекция по уголовному праву. Сижу и думаю о том, как исчезнуть с лекции. Это надо отменить Лермонтова, Толстого, Бунина, если ревность – отягчает совесть человека.
В каморке университетской газеты филолог Вампилов говорит: «В магазинах видели сибирские пельмени „Пафос“„. Никто не поверил, но всем стало смешно. Теперь я этот Пафос прикладываю ко всему подряд – тополя шумят с пафосом, с пафосом иду в кино, прическа новая «Пафос“…
«Как же им не откроешь дверь, когда они, желудочники-то, ломятся», – вахтерша в студенческой столовой.
«Ничто государственное мне не чуждо». Керенский.
На круге беристов две лекции Толи Попова по
истории философии, умен, дьявол.Разговор с Демьяненко, она на филфаке, а училась со мной в 9-й школе, но в 10 Б. Я говорю о том, как перевестись на филологический. Люда приносит мне программы по тем предметам, которые придется досдавать. Паникую: может быть, остаться на юридическом, а военка закончится – удрать, чтобы не распределили в прокуратуру или милицию. Нет, буду читать…
Часть II
1960 год
Август.
Гавриил Кунгуров занимался историей Албазинской крепости. Я попросил о встрече. Прическа под Алексея Толстого не вызвала у меня почтения. А он кокетничал: «С юридического, батенька, еще не выходило порядочных литераторов». – «Апполон Григорьев». – «Ну, какой же это литератор? Цыганщик». Я сказал дерзость: он, Григорьев, лучше Кунгурова. И мы расстались.
Марк Гортвангер (Сергеев) едет со мной на лекцию в воинскую часть, нас сопровождает лейтенант. У площади Декабристов Сергеев забегает домой, лейтенант торопливо спрашивает, что написал Марк Сергеев, я что-то вру безбожно (не читал).
Мое крещение благополучно, но запала хватает только на полчаса. Мы идем пешком обратно, Сергеев долго говорит о недостатках моей речи, прежде всего она неоптимистична, а надо, чтобы слушатель вдохновился. Но он напишет положительную рецензию, и я в процессе дальнейших чтений наберусь опыта.
27 августа. Самуил Константинович Старосветский, начальник станции Кадуй. Репрессирован по доносу в 1936 году. В 41-м просится на фронт, срок в пять лет кончился, но ему велят сидеть дальше. Отсидел, вернулся, жена не пускает домой – боится врага. Он ночует в сарае, у соседей, наконец, жена смилостивилась, но нет-нет да вскрикнет: не зря тебя взяли. Но реабилитировали Старосветского, а жена так и не верит, что 10 лет муж сидел «просто так», ни за что.
Ездил с лекциями в Нижнеудинск и под. Поселок Порог, чудо речка Айса. В Пороге лесоучасток и колхоз. Геологи, застигнутые ненастьем, любители абстрактного искусства, поспорили после лекций. Заезжая изба, одиночество. Вода поднимается в Уде. Не выбраться. Но если ненастье прибавит воды, пороги закроет. Но лодочник Фурзанов, бугай, гоняет и через пороги. Меня отговаривают ехать с ним, утопит. У Фурзанова умирает жена, а он пьет, водит лодку и подолгу сидит с мужиками у клуба. С тоски иду по домам, книжек просить. У соседа богатая библиотека – Блок, Брюсов, Заболоцкий. Оказывается, сын его учится у нас на филфаке.
Поселок Шум. Библиотека при рабочем клубе, ни души. На мой рассказ собралось нехотя человек десять.
Поселок Кирей-Муксут. Пьяненький студент. Дурацкие вопросы о судьбе Маленкова. Ночую у парторга Брянцева, его нет, «пьянствует», – сказала жена. В доме запах кислого, всамделишные коврики, я затосковал по дому, не иркутскому, а по материнскому.
Как я и ожидал, Фурзанов не довез меня до большой дороги. Долго мы (я и прораб лесозавода) идем через поля, залитые полой водой. Стоит высокое солнце. Я читаю стихи на память, прораб радуется, что нет дороги, мы ползем пешком, и я читаю стихи.