Эротоэнциклопедия
Шрифт:
Пора возвращаться в Париж. Может, там придет в себя линялый Фукс, которого в последнее время постоянно что-нибудь беспокоит. То ли климат ему не годится, то ли иммунитет ни к черту.
Ролан, милый, на этом я думал поставить точку. И тут меня словно что-то толкнуло. Я вспомнил о дне рождения Эдмунда и позвонил в больницу, чтобы принести запоздалые поздравления. Мне сказали, что он не может подойти к телефону, и соединили с дежурным.
Ролан, дорогой, Эд закутался в одеяло и поджег себя. Лицо, слава богу, не пострадало. Он сделал это в свой день рождения, около полуночи. Наступила клиническая смерть, но его спасли — пересадили кожу. Придя в себя, Эд попросил зубную пасту. Теперь пишет ею на стене ПЭ: П(рошу) Э(втаназии).
Я спросил,
Держись, милый! Будь молодцом, постарайся не терять присутствия духа. Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится. Сам не знаю, как тебя ободрить. Скоро я буду рядом. Поцелуй от меня маму.
Обнимаю тебя сердечно, твой верный Ф(укс)
П. Анриетт Барт — Ролану
Анриетт Барт. "Мы в Биарицце под "Бесконечной колонной"".
Фотомонтаж, около 1975
M-me Henriette Barthes
Bayonne, 7 мая 1977
Ролан, дорогой мой сыночек,
недавно был день рождения Эдмунда, и мои мысли постоянно обращаются к вам. Ты ничего мне не сказал, и я целый год притворялась, будто не замечаю, что с тобой творится, тревожилась за тебя и за него, наконец принялась разыскивать его сама, за твоей спиной. Теперь я уже кое-что знаю от М.Ф., то есть знаю о болезни Эдмунда, знаю, где он находится, и знаю, что ты тоже знаешь, перестал его искать, немножко успокоился. Это новости не самые свежие, так что, если произошло еще что-нибудь, не скрывай уж от меня, сынок. Что бы ни происходило, милый, лучше знать, нежели оставаться в неведении, — я тебя, к сожалению, этому не научила. Наоборот, манию конспирации ты унаследовал от меня.
Тебе не исполнилось и года, когда наш папа почил на дне Северного моря; я сожгла извещение о «гибели на боевом посту», а отчаяние скрыла, чтобы мы не стали объектом жалости — я, молодая вдова, и ты, болезненный сиротка; а потом постепенно все привыкли, что наша семья состоит из нас двоих и папы, который ушел на войну, но скоро вернется. Мы были так похожи друг на друга, просто созданы для того, чтобы вместе ждать папу, никогда о нем не заговаривая и притворяясь парой домоседов. А ведь мы целыми днями сидели дома лишь затем, чтобы папа мог нас застать, чтобы случайно не вернулся в наше отсутствие.
Только нам одним ведомо, чего стоило удержаться и не дежурить у двери, подобно нашей Заза; не вынюхивать и не бегать кругами, не знать покоя, пока папа не отыщется. Помнишь наш любимый фильм о двух парашютистах, сброшенных на вражеские позиции и словно сделавшихся одним человеком, чтобы вырвать друга из рук неприятеля? Это был фильм о нас. Мы тоже упражнялись в искусстве маскировки и мистификации. Поиски папы были целью каждого похода в горы, каждой прогулки на пляж. Помнишь, как мы распределяли роли в белом трамвае в Биаррице? Ты следил за отражением в стекле, притворяясь мальчиком, который играет с мишкой; я притворялась, будто занята только тобой.
Война закончилась, но мы остались в подполье; тайком от мира продолжали искать папу, которому каждый из нас поклялся в верности до гроба. Тебя это подтолкнуло вперед, к зрелости, меня же, напротив, вернуло в состояние девичества. Я поддалась иллюзии, что нас не разделяет разница в возрасте. Последний год в Байонн мы провели, словно пара ровесников, помнишь? Конец этому положил переезд в Париж, но я ни на что не обращала внимание и продолжала изображать подростка.
Помнишь свой первый день рождения в столице? Мы праздновали его, нарядившись в одинаковые костюмы, которые я сшила тайком от тебя. Ты был Белым Пьеро, а я Красным Пьеро, помнишь? После ужина с шампанским я зажгла для тебя девять свечек на марципановом
торте. Потом мы в четыре руки сыграли нашу любимую сонатину Генделя твоему ровеснику кактусу. Его удалось перевезти в целости и сохранности — в птичьей клетке, взятой из сада в Марраке. Терновый венец так разросся на подоконнике, что его было видно с улицы Мазарин, помнишь? Той осенью ты, сынок, тоже вымахал и быстро меня догнал. Несколько месяцев мы были одного роста, и рядом с тобой я чувствовала себя молодой и красивой. Мы держались за руки, Париж принадлежал нам, а я окончательно потеряла голову. Я вела себя, словно твоя сестра, порой даже разыгрывала невесту; провоцировала тебя на браваду собственной взрослостью.От этой опасной, обожаемой нами эквилибристики на душе делалось сладко, но одновременно чуть подташнивало, как после передозировки порошков с кодеином от головной боли, которые ты у меня таскал. Хронические мигрени стали мучить сперва меня, а потом и тебя, помнишь? Мы грешили на шум и вонь выхлопных газов в новой квартире на улице Жак-Калло, но не то было причиной нашей общей болезни. Ее вызвала очередная конспирация: закончилась Вторая мировая война, а я вновь скрывала от тебя свою утрату, еще более страшную, чем прежняя.
Догадывался ли ты о моей тайне? Наверное, да, хотя дал мне это почувствовать лишь однажды: сразу после возвращения, а в сущности, бегства из этого ужасного Бухареста, помнишь? Ты положил голову мне на колени и во всем признался, первый и единственный раз в жизни. Затем умолк, ожидая, что я нарушу тишину. В Румынии до тебя, видимо, дошли какие-то слухи, и ты надеялся, что на откровенность я отвечу откровенностью. Я была близка к этому, очень близка, сынок, но в конце концов скрытность снова взяла верх. И лишь сегодня, пытаясь обогнать болезнь, которая с каждым днем все дальше уводит твою старую маму на ту сторону, я сажусь за письмо с опозданием по меньшей мере на тридцать лет. Но лучше поздно, чем никогда, правда, дорогой мой сыночек?
Вернемся же к тем временам, к самому началу твоей учебы в Сорбонне. Видя, как ненасытно ты впитываешь знания, я тоже загорелась. Желая разделить с тобой мир, который ты открывал для себя, я начала заглядывать в твои книги. Не во всем удалось разобраться: лингвистика казалась мне скучной, зато весьма привлекала психология, и просто-таки жажду самопознания пробудил психоанализ. Фрейда тебе давал читать Лакан (с которым я подружилась за твоей спиной), возможно, как раз с мыслью обо мне. Ты проникся к Фрейду инстинктивной антипатией, мне же он открыл глаза. Я поняла, что к чужим мужчинам тебя толкала тоска по отсутствующему папе, любовь к которому я тебе привила. Потому я и смогла простить тебе эпизод на набережной Сены, не допустила, чтобы мы стали врагами.
Помнишь? Ты перешел в шестой класс лицея, а я все притворялась, что не слышу, как у тебя ломается голос, не замечаю прыщиков на лбу. Гормоны атаковали наш детский союз: ты больше не хотел искать папу вместе со мной; ты хотел найти его сам. На прогулках все менее охотно позволял держать себя за руку. Стоит ли удивляться, что так это и началось? Твои пальцы вдруг выскользнули из моей ладони.
Помнишь? Это было на Пон-дез-Ар: мой взгляд машинально поспешил за твоим и обнаружил жадные губы крашеного блондина. Ты подал знак, чтобы он следовал за нами, пока не представится случай, правда? Через четверть часа ты оставил меня на скамейке и побежал в туалет. Я ждала-ждала, потом начала тебя искать.
Страшные минуты, а после еще более страшные часы! Меня охватывало отчаяние, я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать: любимый сыночек бросил меня ради первого встречного! Наша любовь ничего не значит. Я бежала по берегу Сены, в поисках безлюдного места и глубокой воды; совершенно потеряв голову, я хотела своей смертью поразить тебя в самое сердце. Но повсюду были люди, под мостами целовались влюбленные; усталость постепенно вытеснила безумие. Около полуночи я поплелась домой, убеждая себя, что ты ждешь на лестнице и кинешься мне в ноги, умоляя о прощении.