Чтение онлайн

– Интересно, как она выглядит?

– Да я, в общем, не разбираюсь в птицах.

– А это сойка.

– По-моему, так себе голосок.

– Любопытнейшая птица! Видел ее когда-нибудь?

– Сойку? Нет... Воробьев видел, серые такие, маленькие и прыгают, ворон - те черные... Ну, еще клювы у них большие. Кур! Живых - на картинке, в магазине - потрошеных.
– Мурашов фыркнул.

Через полчаса Эра выключила суп, сварила пачку пельменей, и они пообедали. Мурашов вполне освоился и уже не казался таким зажатым. Впрочем, так происходило с каждым, кто первый раз встречался с Андреем Семеновичем; очень быстро забывалось о том, что он "не такой", а следовательно, с ним нужно как-то

по-особенному себя вести.

Совершенно освоившись, Мурашов принялся наскакивать на Андрея Семеновича, защищая свое полное право учить только те предметы, которые ему понадобятся в будущем и к которым он питает склонность - физику, например, или математику, - и полностью игнорировать географию, биологию и английский, которые только заполняют мозг ненужным мусором.

– Какой в этом вообще смысл?
– прожевывая пельмень, воскликнул он.

– А что ты предлагаешь?

– Я предлагаю разделять по классам - математический, гуманитарный, естественных наук... Или по школам! А кто не хочет учиться вообще - того и не заставлять. Пять классов окончил - и гуляй!

– И много таких, которые не хотят?

– Ого! Еще сколько!

Андрей Семенович молчал, о чем-то задумавшись. Эре нетрудно было догадаться - о чем. Наверное, догадался и Мурашов.

– Не исключено, - проговорил наконец Андрей Семенович, - что впоследствии они пожалеют об этом и захотят учиться, а время будет утеряно безвозвратно.

– Может быть, - пробормотал Мурашов. Потом сказал: - Насколько легче было бы жить, ну и... распределять свое время, свои занятия, что ли, если бы человек знал, в чем будет смысл его жизни. Иначе очень трудно.

– А ты считаешь, что все в жизни должно быть легко? Смысл жизни... Чтобы на этот вопрос ответить, нужно всю жизнь тем и заниматься, что отвечать.

– То есть жить?

– Вот именно.

– Но ведь человек должен знать, будет у него в жизни хоть что-нибудь стоящее или нет. Иногда бывает так тошно! Конечно, словес кругом хватает: сами, своими руками, гип-гип тру-ля-ля, но ведь это всего лишь словеса. Сам... а как сам? Вот вы, например...

– Что я? Смысл жизни у всех один: реализация своих способностей, стремление к счастью, если хочешь... Может, то, что я сказал, ты тоже назовешь словесами, я не знаю...

Мурашов отрицательно покачал головой, но как-то вяло, без задора. Они посидели еще немного и вскоре ушли, попрощавшись с Андреем Семеновичем, который пригласил Мурашова заходить к нему запросто, без церемоний. Мурашов молча кивнул - он по-прежнему был какой-то словно пришибленный, и лишь на улице он сказал Эре:

– Знаешь, после всех этих разговоров - "учиться - не учиться", "смысл жизни" и прочая, и прочая - я чувствую себя так, будто жалуюсь на плохой аппетит человеку, умирающему от голода. Короче говоря, препаршиво.

– Это с непривычки. Знаешь, для меня Андрей Семенович никогда не был каким-то особенным. Ну, то есть в обычном смысле ничем не выделялся.

– А это уже "с привычки", - хмыкнул Мурашов.
– Что, ты сама не можешь понять, чего все это ему стоило? Получить образование и все остальное...

– Да... Просто страшно представить. У них ведь книги, знаешь, толстенные такие, и страницы с точечками. То, что для нас одна-единственная книга, для них - полшкафа.

– А что ты там в другой комнате на магнитофоне гоняла?

– Это его статья. Он надиктовал, я переписала, а потом отнесу машинистке на перепечатку. Он ведь философ. Закончил философский факультет, защитил диссертацию.

– То-то я ничего не понял. А вообще - как он живет?

– Так и живет. Приходит его племянница, прихожу я. Да и он сам наловчился - в окрестных магазинах его знают, столовая за углом, он сам может из пакета себе

что-нибудь сварить... У него есть брошюрки печатные, три книжки. В журналах еще печатается.

– Ты к нему часто ходишь?

– Сейчас стараюсь почаще. В прошлом году у него была секретарша печатала, переписывала с магнитофона, читала ему нужные статьи. Андрей Семенович, когда получает, как он говорит, кругленькую сумму за книжку, берет секретаршу. Но в один прекрасный миг денежки кончаются - и секретарши исчезают. Последняя была, кажется, шестая. На моей памяти, естественно. Профессионалы покидают корабль, и за штурвал встает секретарша-любитель!
– Эра со смехом раскланялась.

– Я...
– Мурашов запнулся и нерешительно договорил: - Я ведь тоже могу помогать, переписывать и все такое.

Эра молчала.

– Знаешь, лучше не надо, - сказала она наконец.
– То есть приходи, конечно, - заторопилась она, глянув на вспыхнувшее лицо Мурашова, - ну, просто в гости, поговорить, чай попить. Андрей Семенович... В общем, ему неприятно, когда помогают из жалости. Я ведь там выросла, для меня он лет до шести был дядя Адя, я действительно не думала и не замечала, что он "не такой"...

– А чего ты решила, что я из жалости?

Эра пожала плечами, а потом рассмеялась:

– Вспомнила смешное! В прошлом году, я как раз была у него, звонок в дверь: являются детки, класса приблизительно четвертого, веселые такие, краснощекие. "Вас назначили нам в подшефные, мы будем убирать у вас в квартире и ходить в магазин!" Даже тряпку для пола с собой принесли, представляешь? Конечно, я их спровадила. Андрею Семеновичу было очень неприятно. А потом, оказывается, уже не при мне, они приходили еще раз - с вожатой. Вожатая решила, что детки что-то напортачили, и пришла лично уговаривать подшефного. Подробностей я не знаю, но атака и на этот раз была отбита.

– Ладно, я не навязываюсь, - сказал он уже без обиды.

– Но ты приходи, если захочешь! Просто так.

Он состроил неопределенную гримасу и сказал:

– Посмотрим.

Двенадцатого декабря был день рождения тетушки. Она готовилась к нему целую неделю и предвкушала его совсем как ребенок. Эру начинал душить смех, когда тетушка абсолютно серьезно не могла решить, какую же скатерть следует постелить на стол: просто белую, белую с розовой каймой или голубую в синий цветочек (скатерть непременно должна гармонично сочетаться с темно-серым тетушкиным платьем). Холодильник был забит; в серванте благоговейно хранилась умопомрачительной красоты коробка каких-то невиданных конфет, за которыми тетушка два с половиной часа стояла в очереди.

И вот стол накрыт, на столе просто белая скатерть, ломкая от крахмала, в вазе пунцовые гвоздики, а тетушка лихорадочно заканчивает пудрить нос, вздрагивая при каждом звуке на лестничной площадке.

Часы бьют четыре пополудни.

– К счастью, успела!
– Тетя Соня, критически оглядев себя в зеркале, воровато проводит по губам огрызком помады, сразу став минимум на пять лет моложе.

К приему гостей (точнее, гостя) все готово. Начинается ожидание. Тетушка восклицает: "Ну вот!" - и бросается в прихожую при каждом хлопанье двери лифта. Но это не к ним. Валерий Павлович слегка запаздывает, однако для гостей это обычное дело: если уж они не заявились раньше срока, то непременно опоздают. В срок гости не приходят. Большая стрелка медленно сползает вниз - уже половина. Телефон Валерия Павловича не отвечает. Так же не спеша стрелка опять забирается наверх. Эра кружит у стола и украдкой цапает кусочек за кусочком. Радостное ожидание на тетином лице сменяется просто ожиданием, а затем растерянностью. В половине шестого она, бледная, с трясущимися губами, начинает выяснять по "09" телефон морга и дежурных больниц.