Чтение онлайн

— Ладно, давай собираться. Бери всего побольше — авось, влезет.

— Так и брать особо нечего. Медикаментов — кот наплакал. С боевых не вылезаем, раненых в Кабул отправлять не успеваем. А Кондратович до склада никак добраться не может. Ночью опять нажрался.

— Бери всё.

— Да вы чо, товарищ лейтенант? Ткачев меня убьет!

— Отставить панику! С Ткачевым я сам все улажу, когда приедет. Оставь Кондратовичу по минимуму. Будет знать, как бухать. Кто раньше встал, того и тапки. Ты его разбудил?

— Пробовал. Ни черта не соображает, только глазами шлепает.

— Скотина, — констатировал Вик. — Допрыгается он когда-нибудь. Ладно, Михей, дуй в темпе вальса, ты знаешь, что делать. А я хоть кофе глотну.

— Так точно, — буркнул Михеев и исчез.

Ларсенис налил в стакан воды, сунул туда кипятильник. Сделал растворимый кофе — другого не было, кинул три ложки сахара и стал пить крепчайшую жидкость, обжигаясь и кривясь от отвращения. Не любил он ни кофе, ни сахар, но только такое средство могло

привести его сейчас в чувство. Конечно, можно вколоть пару кубиков кофеина, но это ненадолго — сперва взбодрит, а часа через четыре вырубишься так, что из пушки не разбудят. А работа предстоит адская. Впрочем, лейтенант Ларсенис привык к такой. Привык уже давно.

Жаль, Алёху убили. Хирург был так себе, но парень прекрасный. Увы, не успели подружиться как следует. Лейтенант Алексей Басинский был ровесником Виктора, прибыл в отдельную медицинскую роту всего два месяца назад на замену раненому старлею Федору Сычу. Недолго прослужил… Снова в операционно-перевязочном отделении медроты осталось три хирурга вместо положенных пяти — ординатор Ларсенис, начальник отделения майор Ткачев и капитан Кондратович. К тому же Ткачев улетел по делам на пять дней в Джелалабад, и Ларсенис с Басинским выезжали на боевые по очереди. Выездов в последнее время стало немерено — душманы активизировались и перли из Пакистана толпами, не считаясь с потерями. Юрий Петрович Кондратович не вылезал из ротной операционной, работал, не щадя живота своего, но на боевые не ездил, ссылаясь на недолеченное ранение ноги. Он был минчанином тридцати пяти лет и провоевал в Афгане уже два с половиной года. Кондрат ждал сменщика, давно его было положено сменить, но начальство не отпускало, сменщика не присылали. Афган осточертел до смерти, раненая нога и вправду болела страшно, невыносимо, оттого капитан и пил ночами, глушил боль и тоску. А вот хирургом был отменным и мужиком неплохим, невредным и добродушным.

Рейд, как ни странно, прошел относительно удачно, хотя вряд ли можно считать благополучным исходом семерых убитых, девятнадцать раненых и потерю четырех машин, в том числе автоперевязочную, к которой Виктор привык как к родной. Но лично его не убили, не ранили — значит, жить будем. Первая двойка Ми-8 МТ как следует отутюжила склон, на котором засели «духи», расстреляла и разбомбила его, превратив в рытвины, засыпанные песком и щебнем. Моджахеды не стали сопротивляться, ретировались быстро и незаметно — видимо, подрыв колонны вполне их устроил. Вертушки не стали преследовать их в ночном мраке, рискуя нарваться на выстрел «Стингера». Когда прилетели Ларсенис с Михеевым, раненых уже не было — забрали предыдущие вертолеты. Виктор выругался — для приличия по-литовски, но длинно и витиевато. Зря сорвались с места, они нужны не здесь, а в медицинской роте. Пилоты ссылались на вечные проблемы со связью. Вик знал, что связь в горах ужасная, но сейчас верил в это с трудом. Два «быка» нужны здесь, нужны позарез, но их назначение — вывезти на базу солдат, уцелевших в бойне, а не катать хирурга и фельдшера, необходимых в ОМСБР [109] , туда и обратно. Ладно, перетерпим. Может быть, действительно не связались, а может, связались и решили, что возвращаться не имеет смысла… Какая разница?

Когда через сорок минут Виктор вернулся в расположение роты, раненых уже рассортировали и вовсю перевязывали, а майор Попов, хирург, начальник приемного отделения, трудился над первым тяжелым. Вик наскоро накинул халат, натянул шапочку и заглянул в операционную.

— Георгий Николаевич, помощь нужна? — спросил он, прикрывая лицо марлевой маской.

— Ничего, справимся, — мрачно буркнул Попов, не поднимая головы. — Нина проассистирует. Иди в перевязочную, работай, еще четверо тяжеленных ждут — не знаю, дотянут ли. Один живот, два торакальных. Вы бы лучше своего Кондрата в порядок привели. Сколько его прикрывать можно?

— Так точно! — Ларсенис козырнул и отправился в свое отделение. Про Кондратовича он промолчал — понятно, что в таком состоянии тот оперировать не сможет. Что с ним делать, не по морде же бить, старшего-то по званию? Виктор врезал бы, и Кондрат простил бы, да только не мог лейтенант ударить капитана-медика, замороченного войной до полного отупения. Если Вик начал доходить до осатанения через пять месяцев службы в Афгане, то что ждать от Кондратовича, живущего в этом аду третий год, с сотней боевых выездов, с двумя ранениями, сочтенными начальством несерьезными и не заслуживающими ни награды, ни повышения в звании, ни отправки в Союз? Виктор сам вытаскивал осколок из голени Кондрата и знал, чем отзовется такая рана, с виду пустяковая, но задевшая надкостницу, для военного хирурга, стоящего на ногах часов по десять-двенадцать в сутки. Болями в суставе на всю жизнь как минимум. Не хотел Вик трогать капитана. Пусть Ткачев с ним разбирается, это его подчиненный, в конце концов.

Виктор с Михеем, с медсестрой Насимой и двумя солдатиками-санитарами проработали до восьми утра, а потом на «корове» [110]

прилетел ненаглядный Пал Семеныч Ткачев с тонной драгоценных медикаментов. Посмотрел на Вика, зеленого от усталости, хмыкнул и отправил лейтенанта спать. Сказал, что сам разберется с ранеными и организует их эвакуацию в Кабул — всю «корову» набьет, сколько влезет, лишь бы отправить отсюда. По кабульским слухам, бригаду начнут сворачивать уже через два-три месяца. С Северным альянсом вроде договорились, лишь бы талибов не пускать. И скоро мы уйдем, а они придут, шайтан их задери. Про Кондрата Ткачев даже не спросил, все и так понимает. Золотой дядька…

Виктор, дойдя до дома, стянул с себя сопревшую, пропотевшую одежду, кинул ее на тумбочку, рухнул на койку и заснул как убитый.

И приснилась ему девушка Сауле.

Виктор встретил Сауле в Клайпеде.

После призыва Вику дали два дня перед отправкой в Ташкент. Он, конечно, поехал домой, повидать родителей и брата-двойняшку Миколаса. Ему настоятельно не рекомендовали говорить о том, что его посылают в Афган, но Вик выдал государственный секрет без малейших сомнений. Знал, что шила в мешке не утаить — мать выловит тайный смысл в его глазах, а отец — в словах. Конечно, мама тихо заплакала. Конечно, отец одобрил. Брат не сказал ни слова, лишь побледнел, бросил злой взгляд и стукнул кулаком по колену. Мама работала в школе, была мягкой, спокойной женщиной, идеальной домохозяйкой. Папаша являлся полной ее противоположностью — эксцентричный, энергичный и немного не от мира советского; огромный, лысый, усатый и патлатый, как предводитель ВИА «Песняры» Мулявин. Мама учила детей английскому, а папа служил на флоте. Правда, Вик слукавил, когда сказал в военкомате, что папаня его — простой моряк. Ларсенис-старший был помощником капитана на большом рыболовецком сейнере, обошедшем вдоль и поперек Балтику, Атлантику и многие северные моря. Лапищи у Юргиса были в полтора раза больше, чем у Виктора, плечи — широки, как у борца-тяжеловеса, живот — как пивная бочка. Папа Юргис считал себя истинным потомком викингов, настоящим норвежцем, воином Одина, по недоразумению судьбы родившимся не в той стране и не в то время. Впрочем, ему повезло. Живи он с такими убеждениями в центре России, непременно был бы объявлен отпетым антисоветчиком. А здесь, в Литве, таких выходцев из Скандинавии было хоть отбавляй. Никто не обращал на их причуды внимания, не запрещал Ларсенису-старшему работать старпомом и регулярно посещать капстраны, в том числе и Норвегию.

Именно папаша Юргис лелеял в семье культ всего норманнского, заставлял Виктора и брата его Миколаса учить норвежский язык и говорить на нем дома. Что выглядело со стороны довольно нелепо. Сам Юргис говорил по-норвежски бойко, хотя и с сильным литовским акцентом. А Виктор и Миколас видели папу редко, набегами, когда тот возвращался из очередного плавания, переворачивал весь дом и ставил всех на уши, болтая на смеси из всех языков, что повстречались ему на жизненном пути. Впрочем, и Виктор, и Миколас унаследовали от родителей не только внушительные габариты, но и способности к языкам. Их разговорный норвежский был скуден и неразвит, но любую книгу на норвежском, что папа Юргис привозил во множестве, они могли прочесть без труда. Собственно, братья прочли все эти книги, и не по разу, потому что книжки были в основном детскими — большими, красивыми, цветастыми, с забавными картинками на каждой странице.

Обитая в грохочущей реальности Афгана 1986 года, Вик с трудом верил, что все это было: милый литовский дом — желтокирпичный, с островерхой мансардой, окруженный палисадником, засаженным цветами; веселый громогласный отец, всегда чуток подшофе, курящий кривую пенковую трубку; тихая и добрая мама, встающая в шесть утра, чтобы испечь на завтрак для детей теплые плюшки с корицей. Сейчас грязный и потный Виктор валялся на солдатской койке в полном изнеможении и даже во сне понимал, что его могут выдернуть из забытья в любую секунду, что он жив лишь благодаря тем, кто положил на чужбине жизнь вместо него. Прежняя, советская его жизнь была раем по сравнению с пыльными афганскими кишлаками, глинобитными дувалами, из-за которых в любую секунду может ударить автоматная очередь, полуголыми детьми-побирушками на улицах и длиннобородыми беззубыми старейшинами в чалмах, с которыми приходилось раз за разом общаться на встречах.

Да, теперь Виктор говорил не только на русском, литовском, английском, но и на дари, фарси и даже узбекском. Перед отправкой в Афганистан он прошел двухмесячную переподготовку на военного врача в ташкентском госпитале. Там же, после собеседования с важным товарищем без погон, ему предложили пройти ускоренные курсы переводчика. Ларсенис не стал отказываться. Он всегда питал интерес к иностранным языкам, а его уникальные, как выяснилось, способности к «продуктивному мультилингвизму» сделали его лучшим курсантом в группе.