Эмма
Шрифт:
Слезы текли обильно, но в глазах невольной виновницы этого горя его безыскусственность была превыше гордого самообладания. Мисс Вудхаус слушала Харриет, всей душой сопереживая ей и всеми силами желая утешить. Это она, как теперь видела Эмма, оказалась для викария слишком благородна, а отнюдь не наоборот. С нее следовало брать пример, ибо подражание ей могло привести к счастью скорее, чем самый совершенный ум. Делаться несведущей простушкой было, пожалуй, несколько поздно, и все же Эмма покинула подругу с твердым намерением стать скромнее, проявлять более осторожности и всю оставшуюся жизнь обуздывать свое воображение. Способствовать благу Харриет и выказать дружескую привязанность к ней иначе, нежели попытками ее просватать, — отныне Эмма почитала это вторым своим долгом после попечения об отце. Привезя подругу в Хартфилд, мисс Вудхаус с неизменной добротой принялась занимать
Эмма знала: для этого необходимо время, сама же она не лучший советчик в сердечных делах, а сочувствовать привязанности к мистеру Элтону и вовсе не способна, — однако надеялась, что до возвращения викария молодость и полное отсутствие всякой надежды помогут ее компаньонке охладеть к нему настолько, чтобы возобновление обычного знакомства не было чревато проявлением или тем паче возгоранием сокрытого чувства.
Харриет все так же почитала мистера Элтона воплощением совершенства, не имеющим равных себе ни красотой, ни добродетелями. Ее любовь к нему оказалась, сказать по правде, много глубже, нежели Эмма предполагала, но, даже признавая это, мисс Вудхаус была уверена, что естественное побуждение каждой женщины — подавлять в себе невзаимное чувство, а потому раньше или позже оно неизбежно ослабнет. Если мистер Элтон, возвратившись, станет ясно и недвусмысленно выказывать равнодушие (в его усердии на этот счет Эмма не сомневалась), то Харриет едва ли сможет находить прежнее наслаждение в том, чтобы видеть его или о нем вспоминать.
То, как прочно они были привязаны к Хайбери, вредило обоим, а вернее, всем троим. Ни один из них не мог уехать или переменить общество, а посему им приходилось встречать друг друга и, сколько это было возможно, скрывать мучившую их неловкость.
Трудность положения Харриет усугублялась, кроме прочего, тем, что и наставницы, и старшие ученицы в школе миссис Годдард отзывались о мистере Элтоне не иначе как с обожанием. Только в Хартфилде она слышала, как о нем говорили с охлаждающим спокойствием или нелицеприятной правдивостью. Если она и могла найти лекарство от своей раны, то лишь там, где эта рана была ей нанесена. Эмма же предвидела, что не сумеет примириться сама с собой до тех пор, пока не увидит Харриет на пути к выздоровлению.
Глава 18
Мистер Фрэнк Черчилл не приехал. Когда приблизилось назначенное время, миссис Уэстон нашла подтверждение своим опасениям в извинительном письме. К безграничному его сожалению, ему не позволили отлучиться, однако он все же надеялся посетить Рэндалс «по прошествии некоторого времени».
Разочарование миссис Уэстон было чрезвычайно сильно — сильнее, в сущности, чем разочарование ее супруга, — хотя она, в отличие от него, ждала обещанного визита с трезвым сомнением. При склонности мистера Уэстона видеть все в чересчур благоприятном свете огорчение его обыкновенно оказывалось слабее предшествующей радости, ибо, имея сангвинический темперамент, он легко переносился от неудачи настоящего момента к новым надеждам. С полчаса им владело неприятное удивление, но затем он нашел, что, ежели Фрэнк приедет месяца через два-три, это будет даже лучше. Наступит весна, и юноша, несомненно, сможет пробыть в Рэндалсе дольше, нежели зимой. Подобные рассуждения быстро возвратили мистеру Уэстону прежнее спокойствие, миссис же Уэстон преисполнилась тревожного ожидания новых извинений и отсрочек. Беспокоясь о том, как бы муж не огорчился, она сама огорчалась куда больше.
Эмма была теперь не в том настроении духа, чтобы воспринять отсутствие мистера Фрэнка Черчилла иначе, нежели как разочарование для ее друзей. Знакомство с ним уже не пробуждало в ней прежнего интереса. Не искушений она хотела, но покоя. И все же, чтобы произошедшая в ней перемена не сделалась слишком заметна, она сочла необходимым со вниманием войти в обстоятельства дела и ответить на разочарование мистера и миссис Уэстон таким горячим участием, какое естественно между добрыми друзьями.
Первой сообщив новость мистеру Найтли, Эмма отозвалась о Черчиллах с негодованием, вероятно, даже несколько превзошедшим необходимое. Затем, продолжая разыгрывать чувства, коих не испытывала, она сказала, как много приобрел бы в лице мистера Фрэнка Черчилла их тесный провинциальный кружок, как приятно видеть новых людей и каким радостным событием для всего Хайбери будет его приезд. Наконец, снова заговорив о Черчиллах, запретивших сыну посетить отца, Эмма оказалась вовлеченной в спор с мистером Найтли и, внутренне смеясь, обнаружила, что утверждает противоположное подлинным
своим мыслям и использует доводы миссис Уэстон против себя же самой.— Черчиллы, очень может статься, в самом деле поступили дурно, — холодно заметил мистер Найтли, — но, полагаю, он все же приехал бы, имея к тому желание.
— Не пойму, отчего вы так говорите. Желание приехать очень сильно в нем, но дядя и тетя его не пускают.
— Не может быть, чтобы он, если хочет, не изыскал возможности посетить отца. Без доказательств я в это не поверю.
— Как странно! Чем мистер Черчилл столь провинился перед вами, что вы возомнили его этаким противоестественным созданием?
— Если он, по примеру тех, кто его воспитал, научился свысока глядеть на своих родных и не заботиться ни о чем, кроме собственного удовольствия, то я отнюдь не нахожу это противоестественным. Напротив, это естественнее, чем можно бы желать. Молодой человек, взращенный людьми гордыми, себялюбивыми и привыкшими к роскоши, и сам, вероятнее всего, будет горд, себялюбив и привычен к роскоши. Стоило Фрэнку Черчиллу пожелать свидеться с отцом, и он сумел бы это сделать с сентября по январь. Мужчина его возраста (ему, верно, уж исполнилось двадцать три, а то и двадцать четыре года?) не может не располагать средствами, достаточными для такой поездки.
— Вам легко так говорить и думать, ведь вы всегда были сам себе хозяин. В том, что касается положения зависимого человека, худшего судьи, чем вы, не сыскать. Вам неизвестно, каково приспосабливаться к чужому норову.
— Нельзя предположить, чтобы мужчина двадцати трех или двадцати четырех лет настолько был лишен свободы мысли и действия. Ни в деньгах, ни в досуге он, как нам известно, не нуждается. И денег, и досуга ему отпускается в таком избытке, что он охотно тратит их там, где собираются самые закоренелые бездельники королевства. Знакомые нет-нет, да и встретят его то в одном приморском городе, то в другом. Недавно, к примеру, он был в Уэймуте. Выходит, Черчиллы все же отпускают его от себя.
— Порой — да.
— И такая пора наступает всякий раз, когда он пожелает. Всякий раз, когда это обещает ему удовольствие.
— Несправедливо судить о поступках человека, не зная в точности всех его обстоятельств. Мы должны сперва побывать в Энскоме и узнать нрав миссис Черчилл — тогда только нам будет позволительно рассуждать о том, в чем волен, а в чем неволен ее племянник. Вероятно, временами он получает больше свободы, временами — меньше.
— Есть то, в чем мужчина волен во всякое время. Буде на то его желание, он всегда может исполнить свой долг. Ни искусства, ни ловкости для этого не требуется. Необходима только энергичная решимость. Фрэнк Черчилл обязан посетить отца и знает это, оттого и шлет в Рэндалс письма с обещаниями и оправданиями. Он поступил бы как должно, если бы хотел. Праведные чувства побудили бы его сказать миссис Черчилл просто и твердо: «Всем, что касается одних лишь удовольствий, я в любой миг пожертвую ради вашего удобства, но посетить отца я должен. Я раню его, ежели не заплачу ему этой дани уважения. Посему отправляюсь завтра же». Произнеси он такие слова безотлагательно и с решимостью, приличествующей мужчине, никто не воспрепятствовал бы его отъезду.
— В самом деле, — рассмеялась Эмма, — однако, вероятно, тетушка воспрепятствовала бы его возвращению. Слыхано ли, чтобы молодой человек так говорил со своей благодетельницей, от которой всецело зависит! Только вы, мистер Найтли, могли вообразить такое, ибо ничего не смыслите в жизни людей, чье положение противоположно вашему. Чтобы мистер Фрэнк Черчилл произнес такую речь перед дядей и теткой, которые его воспитали и от которых он должен унаследовать состояние? Да еще, пожалуй, громким голосом и стоя посреди зала? Неужто вы вправду находите такое возможным?
— Поверьте, Эмма: для здравомыслящего мужчины это не составит труда. Если он считает себя правым, то, заявив о своей правоте (конечно же, разумными словами и в подобающей манере), он возвысился бы и утвердил свои интересы в глазах тех, от кого зависим. Это принесло бы ему больше пользы, чем целое множество маневров и уловок. К теткиной любви прибавилось бы уважение. Черчиллы поняли бы, что могут на него положиться: если он верен долгу перед отцом, то и долг перед ними исполнит. Как и он, как и весь свет, они знают: он обязан посетить отца. Недостойным образом используя свою власть, чтобы отсрочить визит, они в глубине души отнюдь не восхваляют молодого человека за покорность их прихотям. Между тем должные поступки не могут не внушать уважения. Если бы Фрэнк Черчилл проявлял твердость и постоянство в верности долгу, его воля подчинила бы себе теткин умишко.