Чтение онлайн

суеверия и религии. Следуя великой классической традиции,

Менандр питает отвращение к чужеземным культам. В

«Привидении» он стремится показать истинное назначение

обрядов колдуний. В «Одержимой» перед публикой предстает

девушка, служительница культа богини Кибелы, которая,

влюбившись в молодого человека, тут же теряет пророческий

дар: богиня требует исключительного права на любовь.

Короче говоря, это был театр, привлекавший внимание

тонкостью психологического анализа

своими глубоко человеческими проблемами. Менандр же являл

собой последнюю вспышку аттического гения, достаточно

яркую, чтобы, говоря о нем, вспомнить Еврипида и Платона.

Лирика ухода от действительности

101

Поэзия эллинизма в основном вполне отвечала своему

традиционному названию «александрийская поэзия», так как

большинство знаменитых поэтов жило именно в Александрии

при дворе Птолемеев.

Уже отмечались некоторые ее характерные черты, в

частности лесть, часто безудержное восхваление монарха.

Прежде это место занимала любовь к родине. Восхваление было

прямым, опиравшимся па явную ложь, и косвенным,

подкрепленным ловкими мифологическими параллелями. В

придворной поэзии одинаково высоко ценился стиль – как

вдохновенный и восторженный, так и педантично точный,

холодный, с многочисленными изысканными перифразами и

ненужными обращениями.

Кроме того, независимо от темы поэзия все больше

приобретала познавательный характер, хотя опиралась она (за

исключением «Феноменов» Арата) отнюдь не на настоящую

науку, а на традиционную ученость в области археологии,

истории, географии, мифологии. Некоторые отрывки из

Каллимаха и тем более из Ликофрона читать было невозможно,

не прибегая к изданию с примечаниями, в которых были бы

использованы работы античных или византийских

комментаторов. Но и они часто приходили в растерянность

перед туманностью намеков. Однако истинное величие

«александрийской поэзии» не в ее учености и не в умении

льстить царям, а в передаче мира чувств – мира поверхностного

или глубокого, но всегда разнообразного. В стихотворных

строках охотно раскрывались чувства между членами семьи и

даже привязанность к домашним животным (особенно часто это

отмечается в эпитафиях). Но предпочтение в новой лирике

отдавали прежде всего любви, она царила повсюду, и суровые

гомеровские герои становились галантны-– ми рыцарями. Сам

ужасный Киклоп Гомера в одной из очаровательных идиллий

Феокрита превращается в трогательно влюбленного, которым

пренебрегла возлюбленная. Подробные описания страсти, как в

«Аргонавтике» Аполлония Родосского, встречаются редко. Чаще

всего это короткие произведения, в которых взволнованно <99>

описаны

подчеркивать некоторую неестественность этой поэзии.

Действительно, амуры и всякого рода метафоры огня, стрелы и

цепи в ней встречаются в изобилии, но необходимо помнить, что

эти образы, ставшие столь банальными в более поздние

102

времена, в эпоху эллинизма были новы и свежи. В лучших

идиллиях Феокрита или самых талантливых его последователей

слышны и более сильные голоса – порой это был настоящий

взрыв чувственности, а порой чувственность смешивалась с

угрызениями совести, сожалением, отчаянием перед лицом

предательства. Александрийцы не только изобрели галантную

поэзию, но и явились авторами откровенной и волнующей

любовной лирики.

Проснулся интерес к деревенской жизни, как и в XVIII в. н.

э. Города разрослись до такой степени, что стали огромными и

враждебными человеку агломерациями. Природа в буколической

поэзии была не что иное, как обрамление человеческих

страстей. Созданные ею пейзажи милы, изящны, приятны для

глаза уставшего человека. Это как раз те самые пейзажи,

которые мы в память об Александрии называем

«идиллическими». Непременными штрихами такого пейзажа

были кристально чистый источник, ручеек, замшелые камни,

ковер шелковистой травы, тенистые деревья, холмы, поросшие

миртом и оливами, пчелы, собирающие мед, птицы и цикады.

Живут там крестьяне и многочисленные пастухи, но это не

аркадские пастухи – они свободно живут среди холмов, их

окружают милые их сердцу животные, за которыми они

трогательно ухаживают и которых называют по именам. Авторы

возносят этих пастухов над жизнью в своем горячем стремлении

к красоте, к прекрасным стихам и музыке. Их пастухи поют

песни, состязаясь между собой в пении (так называемое

«амебейное пение», когда два певца обмениваются двустишиями

па одинаковые или противоположные темы). Наиболее точно эта

форма выражена у Феокрита и, судя по всему, была широко

распространена в пастушеской среде на Сицилии. Возможно,

основным источником буколического жанра является народная

поэзия. Она существует и поныне в тех местах, где еще остались

пастушеские традиции, – на той же Сицилии, на Сардинии, в

Басконии. Темы для импровизации Феокриту давали поговорки,

концентрировавшие сельскую мудрость. Примером сюжета

амебейной песни может служить несчастная любовь <100>

сицилийского пастуха Дафниса. Не думаю что было бы уместно

настаивать на религиозном происхождении буколического

жанра, как это делает Р. Резенштейн, считавший, что во время