Елена Прекрасная
Шрифт:
Эгейцы о чем-то разговаривали. Разумеется, на своем, эгейском. Платон ничего не понимал. Один раз он услышал знакомое слово. Вернее, имя. "Крто". Осторожно вставил в ухо капсулу транслейтора.
– ... Жадина. Нет ему прощения, - бормотала старуха.
– Есть слухи, что он трупоед, - отвечал страж.
– Нет прощения, - повторила старуха.
– Но веселье для его непременно. Недаром Слокс - веселист. Откуда самка... Вранье ... Я продудела Слоксу в раковину ...
– Молодец, Скко.
Голоса замерли. Транслейтор перестал переводить.
Платон спустился к берегу и погрузился в воду. Теперь надо добраться до островка, забрать оборудование и упаковать землесос. Обе рыбины были уже тут. Плиний Старший держался с достоинством, а Младший не понимал, что происходит, и вертелся вокруг, нервничал. Даже не обращал внимания не бисквиты, которые на прощание Платон щедро разбросал вокруг. Когда
Что за черт! Что за дурацкая сентиментальность! Он жалеет рыбу...
Весь обратный путь Платону предстояло плыть под водой. Путь довольно долгий. Главное - не повстречаться с броненосцем. Хотя "фараон" должен надежно защитить от этой твари.
Внезапно почудилось, что солнце заходит. Вроде бы рано... Археолог поднял голову. Над ним плыло какое-то огромное животное. Цвет снизу не разобрать. Тварь плоская и двигалась очень медленно. Да нет, это не животное. Это косяк рыбы. В центре пульсировало плотное ядро. Атлантида не сразу понял, что ядро это - эгеец, и мелкие рыбешки его пожирают. Платон поплыл быстрее. Стайка рыбешек отделилась от основного массива и устремилась за ним. Они были все красного цвета. Кроваво-красного... Выстрел из бластера... Рыбешки порскнули в разные стороны. Атлантида оглянулся. Эгейца почти сожрали. Косяк стал погружаться. Черт! Платон поплыл быстрее. Надо было взять с собой подводный буксирчик. Побоялся вызвать подозрения. Идиот! Теперь эти твари его сожрут. Новый выстрел из бластера распугал наиболее дерзких и зажарил парочку неудачников, но обстановка не изменилась. Вокруг археолога уже плескался весь косяк, и несколько наиболее отчаянных попробовали, каков костюм-адаптер на вкус. Пленку не прокусили, но не сдались и вновь ринулись в атаку. Десятки, сотни мелких рыбешек рвали острыми зубами костюм археолога... Мельтешили перед лицом, пытались впиться зубами в нос, в пальцы. Атлантида выстрелил вновь. Впереди образовался проход, но тут же сомкнулся. Он уже ничего не видел: рыбы были повсюду: наверху и снизу, и по бокам. Платон потерял ориентацию и бился в кипящем живом водовороте. Он запаниковал. Ужас захлестнул его, он стал метаться из стороны в сторону, попытался опуститься ниже - чтобы найти какую-то опору на дне. Но рыбы буквально сомкнулись в одно живое трепещущее одеяло, и не желали выпускать добычу. Платон ринулся наверх... И тут рыбья ловушка раскрылась. Атлантида увидел голубую, пронизанную лучами воду, и сверху падали камни... Да нет же, это не камни! Это птицы! Работая крыльями, как плавниками, они устремлялись вниз, хватали зараз по несколько рыбешек и возвращались наверх. За смелыми охотниками оставались цепочки мелких жемчужин - воздушных пузырьков. Все новые и новые птицы пикировали сверху, атакуя косяк со всех сторон. Косяк-хищник распался на несколько самостоятельных стай. Атлантида рванул наверх вместе с птицами. Он тоже нес свою добычу - зажатые в одной руке несколько кровожадных рыбешек.
Однако рано было радоваться. Косяк был разбит, но десятки и сотни красных рыбешек метались подле. Если птицы прекратят свою охоту - Атлантиде конец. Хорошо бы найти рядом какой-нибудь островок... Археолог огляделся. И - о счастье!
– увидел остров. Белая продолговатая скала, она уступами поднималась из воды. Добраться до нее и... Надо вообразить себя эгейцев, слиться со стихией и устремиться. И Платон устремился. Вряд ли прежде он плавал когда-нибудь быстрее. К тому же он переключил акселераторы костюма на максимальный режим. Энергии хватит минут на двадцать. Но сейчас главное - вырваться из кровавого рыбного супа... Скала приближалась. Но это же скала! Она плывет... пусть медленно, но плывет... И эти белые уступы построенные одна над другой палубы. Корабль! Несомненно, пассажирский корабль огромных размеров. Но профессор не слышал, чтобы на планете существовали пассажирские лайнеры... С одной из палуб стартовало сразу три или четыре эгейца на креслах-антигравах. Они кружили над волнами, описывая все более широкие круги.
– На помощь!
– крикнул Платон на космолингве.
Потом выпрыгнул из воды, махнул рукой.
Несомненно, его заметили, потому что два эгейца резко развернулись и помчались к археологу, один спустился к самой воде. Платон протянул руку и щупальца захлестнули запястье прочнейшим лассо. Кресло развернулось и помчалось к кораблю. Платон вертелся в воздухе, размахивая свободной рукой и дрыгая ногами. Ему казалось, что сейчас рука его оторвется, а сам он булькнет обратно в Океан. Но рука не оторвалась. Эгеец доставил
спасенного на корабль и поставил точнехонько на одну из палуб. А сам улетел. Профессор стоял, растерянно оглядываясь. Тут же его обступили пять или шесть эгейцев - самок и самцов. Все - без масок или перчаток, но напудренные и раскрашенные, гроздья украшений из раковин, сплетенная из водорослей одежда.– Профессор космической археологии Платон Рассольников, - поспешил представиться Атлантида.
– Попал в косяк кровожадных рыб и...
– Не надо объяснений, - прервала его самка, одна половина ее лица была выкрашена в голубой цвет, другая - в ярко-розовый. Сетка, сплетенная из розовых жемчужин, спускалась с головы на плечи.
– Каждый волен плыть, куда хочет. У каждого своя волна.
– Я согласен... полностью. Но, как мне показалась, не все на Эгеиде разделяют эту точку зрения.
– Слушай изысканцев и не обращай внимания на других. Наш остров плывет, куда несет его течение нашей прихоти. Веселисты в плену прибоя. Мы - нет. Твоя прихоть - это твоя прихоть, она не касается никого из нас.
– И как долго вы намерены плыть?
– Пока не пройдем всю глубину...
Большинство изысканцев через минуту утратили интерес к гостю, улетели и расположились вокруг огромного бассейна. Лишь самка в жемчужной накидке осталась подле спасенного.
– Но, к примеру... куда вы плывете? Мне нужно попасть на остров Волка, - сказал профессор.
– А нам никуда не нужно...
– отвечала его собеседница.
– Однако вы движетесь к острову Дальний.
– Дальний - для стада. И кроме стада там никого нет. Как и остров Волка.
– Там есть изображения, по-видимому, древние. Эгейцы на рельефах похожи на людей.
– Такие на Эгеиде есть повсюду. Когда-то мы тоже стояли на двух ногах и жили на суше. Был ли тот мир лучше или хуже, мы не знаем. Знаем одно: он невозвратим. Мы думали, что сбросили путы суши, как, впрочем, и многие другие путы, и ощутили невиданную дотоле свободу, и слились со стихией. Бурлящая жизнь под водой казалась сказочной, и мы вообразили себя ее повелителями. Однако желание возвратить прежнее одолевает эгейцев все чаще и чаще. Все дело в том, что мы не принадлежим полностью морю. Мы не смогли измениться настолько, чтобы научиться дышать водой. Мы дышим воздухом, спариваемся и размножаемся на суше. Мы разрушили прежнюю Эгеиду, чтобы приспособить ее к нашей новой жизни. Мы были уверены, что сможем обойтись без суши. Что море нас примет и взлелеет. Но мы вынуждены были вернуться. Не на сушу - на ее обломки. Эта половинчатость нас и погубит. Либо мы избираем Океан, либо сушу. Нельзя одновременно принадлежать тверди и морю. Но что выбрать? Физиология влечет нас в Океан. Но какая-то неистребимая мечта, беспочвенная - ах, это очарование старых слов - заставляет возвращаться на сушу. Лучшим было бы предоставить каждому возможность выбрать свой путь. Ведь не для всех он одинаково желанен. Кому, суша, кому - море. Но неумолимость нашептывает: выбора не будет. Те, кого притягательна суша, - умрут. Остальные уйдут в Океан и забудут, что когда-то могли выходить из него.
Профессора Рассольникова неприятно задела эта фраза: выбора нет. Сам он думал о том же совсем недавно на острове Дальнем. И вдруг сразу же (или почти сразу) услышал эту мысль в заявлении леди Эгеиды. Как будто она ее украла. Но как? Океан нашептал?
– Главная проблема - проблема выбора. Но способен ли разум вообще выбирать? В том смысле, что не способен оценить все далеко идущие последствия и потому выбирает наугад.
– Его собеседница отвернулась, как будто не хотела больше разговаривать.
"Мы разрушили прежнюю Эгеиду, чтобы приспособить ее к нашей новой жизни".
– То есть первоначальны были изменения самих эгейцев, а потом уже растаяли льды, и Океан затопил большую часть суши. Так получается?
– Правивший планетой совет решил растопить ледники, чтобы уничтожить твердь. Были многие, кто не желал погружаться в море. Они бились за сушу, отстаивая ее право быть твердью, а не ругательным словом. Бились за право на этой суше пребывать. Но море победило. Эгеида превратилась в многочисленные архипелаги, разбросанные по необъятной груди теплого Океана. Эгейцы не опирались больше на твердь - они к ней прислонялись - на время. И возненавидели ее. Но и Океан не полюбили.
Разговор их прервался: молодой эгеец, с выкрашенным черной краской лицом. Он подлетел к даме и протянул ей несколько листов серой толстой бумаги - точь-в-точь такую давали в таверне стражей.
– Все прочли, - сообщил чернолицый.
– Многие хвалили. Кое-кто даже запомнил несколько строк.
– Ты тщеславен, мой друг, - отвечала леди Эгеиды.
И, размахнувшись, швырнула листы в Океан.
– Когда Эгеида одумается, мы уйдем в воду. А пока - мы не желаем принадлежать ни суше, ни морю.