Чтение онлайн

— Вы не заметили никаких перемен в его поведении в последнее время? — Пенроуз в душе успел помрачнеть, поскольку все за нее осознавал, что Грейс Обри знает слишком мало о жизни своего мужа, чтобы пролить свет на его смерть. — Может быть, он был не слишком весел?

— Бернард всегда был вспыльчивым, но обычно быстро отходил. В последнее же время он часто казался встревоженным и раздраженным.

— Вы не знаете почему?

— Бернард обычно злился, когда у него что-то не складывалось, но не спрашивайте меня, что именно его раздражало в последние дни.

Я знаю, что это маловероятно, учитывая обстоятельства его смерти, но тем не менее возможно ли, что по какой-то причине он решил покончить с собой?

— Нет, самоубийство совершенно исключено. Он не был настолько верующим, чтобы это его остановило, но после всего того, что Бернард пережил во время войны,

когда на его глазах погибали совсем юные солдаты, которые только начинали жить, он с презрением относился к самоубийству, считая его прибежищем трусов. Уж кем-кем, а трусом Бернард никогда не был и презирал трусость в других. Мир как таковой казался ему достаточно печальным местом, и временами он относился к самому себе довольно-таки сурово, обычно упрекая себя в одном: не сделал того, что должен был сделать. Но Бернард всегда говорил, что самое большое наказание за грехи — это жить, несмотря ни на что.

Пенроуз тут же задался вопросом: был ли грех, в котором Обри так раскаивался, совершен во время войны? Он задал этот вопрос Грейс и по ее взгляду понял, что попал в точку.

— Интересно, почему вы так решили? Впрочем, вы правы. Ему на фронте было очень тяжело, и вернулся он совсем другим человеком. Нет, не сломленным, но со смешанным чувством обиды и вины, более глубоким, чем та скорбь, которую в той или иной степени все мы ощущали. — Грейс зажгла еще одну сигарету, но почти сразу же положила ее в пепельницу, где, мгновенно забытая, она медленно догорала. — Он сражался в свое время в Южной Африке и отлично там себя проявил, поэтому, хотя для призыва Бернард не подходил по возрасту, его упросили отправиться во Францию и возглавить там отряд саперов. И таких, как он, людей постарше призвали немало. Молодые лишь рыли туннели, но у них не имелось никакой специальной подготовки, и опытные минеры вроде Бернарда ценились там на вес золота. Я понимаю, что сражаться нелегко было всем — и, судя по вашему возрасту, вы и без меня это знаете, — но мне всегда казалось, что туннельная война хуже ада. Жить без дневного света совершенно неестественно. К счастью, Бернард умел ладить со своими мальчишками; он за ними присматривал, учил их саперному делу, искусству ведения подземной войны. И они всему быстро выучивались — да у них и не было выбора: малейшая оплошность могла стоить им жизни. Бернарду приходилось часами сидеть одному, согнувшись в три погибели и прислушиваясь к малейшему шороху. Под землей были хорошо слышны различные звуки, и он докладывал о том, что слышал, решал в каком направлении рыть туннель, и определял, где устанавливать мины. Бернард работал в неимоверном психологическом напряжении, постоянно сознавая, насколько близко находится враг и как много зависит от него лично.

Она замолчала, и Пенроуз решил терпеливо дождаться продолжения рассказа. Но молчание затянулось, и тогда он заметил:

— Неудивительно, что у господина Обри развилась клаустрофобия. Наверное, те испытания, что выпали на его долю, и не могли пройти бесследно.

— Не знаю. Он был сильным по характеру человеком, и даже очень сильным, и, я думаю, все бы обошлось, если бы не одна история. Это случилось весной шестнадцатого года. К тому времени некоторые из туннелей, проходя под вражеской территорией, тянулись на треть мили или даже больше, и вы можете представить, как важна там была вентиляция. Ее проверяли с помощью свечи — извините, если я объясняю вам то, что вы и так знаете, — если свеча горела, пусть даже и слабым голубоватым пламенем, считалось, что работать там можно. Если же воздуха не хватало, его туда закачивали специальными мехами. — Грейс поднялась и из стоявшего рядом с цветами графинчика налила себе виски с содовой, а потом взяла второй стаканчик и вопросительно посмотрела на Арчи. Тот отрицательно замотал головой: он и так едва держался на ногах от усталости, а спиртное совсем бы его сморило. Грейс отпила глоток и продолжила рассказ: — Как-то раз Бернард был в туннеле с двумя молодыми саперами, которые по его инструкции устанавливали мины. Они почти закончили работу, как вдруг почувствовали, что им не хватает воздуха. Почему прекратилась его закачка, узнать было невозможно — группа находилась слишком далеко от входа в туннель, а кричать саперы не могли из-за близости противника. Поэтому Бернард приказал всем немедленно возвращаться, но один из минеров отказался уходить.

— Почему?

— Он уже почти установил мину и хотел довести дело до конца. Бернард знал, что парень сильно рискует, и стал настаивать на немедленной эвакуации из подземного хода. Но солдат оказался слишком упрям, а Бернард даже голос

повысить не мог — враг, как я сказала, был совсем рядом, и минеры в основном обменивались жестами. Бернард разозлился и пошел на выход, надеясь все же, что подача воздуха с минуты на минуту возобновится. Но когда он вышел на поверхность, то выяснилось, что с мехами что-то случилось и их сейчас чинят. И Бернард повернул назад.

Пенроуз понимал, что такое решение потребовало изрядного мужества: Обри шел почти на верную смерть. Перед его глазами вдруг возникла жуткая картина, которую он видел совсем недавно: искаженное страданием лицо погибшего продюсера и его вытянутая рука. И сейчас увиденное почему-то ужаснуло его даже сильнее, чем тогда, в кабинете Обри.

— Воздуха в туннеле уже почти не осталось, и не успел он пройти и ста ярдов, как начал задыхаться и терять сознание. Бернард упал на колени и попытался ползти, но тут подоспел второй минер из их группы и вытащил его наружу. Чудо, что оба они уцелели.

— А тот парень? — спросил Пенроуз, хотя уже понимал, что с ним случилось.

— Когда удалось наладить поступление воздуха в туннель, солдата нашли в ста ярдах от выхода: он не успел выбраться наружу. Какая это была страшная смерть: сплошная темень, совершенно нечем дышать и ужас от того, что ты один и обречен на гибель. Бернард рассказывал, что парень лежал лицом вниз с полным ртом земли. Все равно что похороненный заживо. — Грейс передернуло, и с горькой усмешкой она добавила: — А мина была отлично установлена: ее взорвали тем же вечером, и очень успешно.

— Я прошу прошения, если мои слова покажутся вам наивными, но я не понимаю, почему Обри считал этот случай грехом, за который должен быть наказан. Возможно, он чувствовал себя виноватым в том, что не сумел помочь, но ведь так сложилось. Это же был несчастный случай, верно?

— Да, несчастный случай, но Артур, тот парень, который погиб, являлся единственным ребенком сестры Бернарда, и он обещал ей присмотреть за племянником. Это само по себе нелепо — как можно обещать что-либо, когда речь идет о войне? Подобные обещания бесполезны. И тем не менее он никогда не мог себе простить, что не сумел сдержать свое слово, хотя сестра, конечно, никогда его за это не корила.

Пенроуз вдруг понял, что ключ к загадке вот-вот будет у него в руках. Он пока еще не понимал, как эти новые сведения приведут его к убийце, но чутье подсказывало ему, что они очень важны.

— А у вас, случайно, нет фотографии сестры Обри?

— Норы? У меня есть одна, где она снята вместе с Артуром незадолго до его смерти. Хотите на нее взглянуть?

— Конечно, если вы не против.

Грейс вышла и, вернувшись через несколько минут, протянула ему маленькую фотографию в позолоченной рамке. Из-под ее стекла, сияя широкой улыбкой, смотрел парнишка, которому, похоже, было чуть больше двадцати; в новенькой форме, с глазами, излучающими теплоту, он казался необычайно привлекательным. Юноша обнимал рукой мать, а та смотрела него с гордостью, но и с тревогой, которая, как очень скоро выяснилось, была более чем оправданной. Женщина выглядела старше, чем та, которую Пенроуз видел совсем недавно. Но несомненно, именно она смотрела на него с фотографии на книжной полке в кабинете Обри, и на эту самую женщину, как казалось Пенроузу, указывали цветок и кинжал.

Неожиданно для самого себя он спросил:

— Ирисы у вас дома и в кабинете Бернарда как-то связаны с его сестрой?

Грейс посмотрела на него с изумлением:

— Думаю, в какой-то мере связаны. Но откуда вы столько всего знаете о моем муже?

Но Пенроуз промолчал, не имея ни малейшего намерения обсуждать с ней внезапно посетившую его мысль: сцены убийств носили театрализованный характер и были предназначены специально для него, инспектора Пенроуза, как в поезде, так и в кабинете продюсера. И еще — почти все, что он знал об Обри, исходило от убийцы. Кто же он — так хорошо знающий прошлое Обри?

Из вежливости не продолжая расспросов, Грейс пояснила:

— На самом деле ирисы скорее относятся к Артуру. Он учился на инженера в Кембридже и, когда пошел воевать, уже заканчивал второй курс. Но по-настоящему Артур любил только садоводство и практически дни и ночи проводил в ботаническом саду. Он твердо решил, что после войны пойдет туда работать.

Пенроуз помнил этот сад — он пару раз туда наведывался, когда учился в университете. Хотя сад находился на краю города и к нему от колледжа можно было пройти пешком, его ландшафт представлял собой совершенно иной, необычайно притягательный мир. Инспектор вдруг сообразил, что они с племянником Обри скорее всего учились в Кембридже в одно и то же время.