Чтение онлайн

Видение схлынуло так же внезапно, как появилось. Я отдернул руку от металла и пошатнулся. Серафина подхватила меня под локоть, не дав упасть. Ее лицо было встревоженным, и я вдруг заметил, что по моим щекам текут слезы — не от боли или страха, а от той странной, необъяснимой скорби, которая была запечатлена в песне Ворот.

— Ты видел их, — прошептала она. — Тех, кто пел.

— Видел, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Они были счастливы. Когда-то. До того, как Архитекторы превратили их в батареи для своего бессмертия. И я слышал мелодию. Семь нот. Простых семь нот, которые использовались как ключ.

— Сможешь воспроизвести?

— Попробую, — я выпрямился и глубоко вздохнул, собирая остатки резерва. «Плач Эфира» — техника, которую Джиан Вэй называл «голосом души», — требовал полной концентрации и изрядного запаса энергии, а у меня после «чтения по кости» оставались жалкие крохи.

Я закрыл глаза и начал петь.

Это не было пение в обычном смысле. Звук рождался не в горле, а где-то гораздо глубже, в том самом резервуаре диссонанса, который я контролировал годами и который сейчас открыл все шлюзы. Семь нот, семь чистых тонов, сорвались с моих губ и ударили в Ворота. Первая нота и руны на створках засветились ярче. Вторая и металл начал вибрировать в такт. Третья, и я услышал, как Ворота отвечают мне тем же, слову эхо, повторяя мою мелодию. Четвертая, пятая, шестая, и свет стал невыносимо ярким, заливая всю площадь. Седьмая, и Ворота запели. Пел уже не я, а они сами, всем своим колоссальным телом, издали звук, который был одновременно и аккордом, и словом, и приглашением.

Створки дрогнули и начали расходиться — медленно, величественно, без единого скрипа, словно их петли смазывали только вчера, а не двести лет назад. Из щели между ними хлынул свет, не голубой, как от рун, а золотистый, теплый, живой, и с ним вырвалась песня. Та самая, из видения: тысячи голосов, поющих семь простых нот, которые складывались в бесконечную, вечную мелодию, полную тоски и надежды, скорби и радости, жизни и смерти.

Ворота открылись, и мы увидели Эфир-Град.

Нет, не руины. Не кладбище. Не мертвый памятник погибшей цивилизации. Эфир-Град был цел. Он простирался перед нами на многие мили — громадный подземный мегаполис, заключенный в исполинскую каверну, своды которой терялись в вышине, сияя искусственными звездами. Его улицы были ровными и чистыми, дома стройными и изящными, башни устремленными вверх, к сводам пещеры, а купола гладкими, сияющими, как гигантские жемчужины. Архитектура города была тартарианской, те же шестиугольные формы, те же рунные узоры на стенах, те же акустические арки и летящие мосты, перекинутые между зданиями на головокружительной высоте, но в отличие от руин, которые мы видели в Разломе, здесь все было живым. Не живым в смысле населенным, людей на улицах не было, а живым в том смысле, в каком живым можно назвать спящее существо, которое дышит во сне и видит сны.

Улицы были пусты, но в воздухе стоял легкий, прозрачный туман, и в этом тумане, если приглядеться, можно было различить человеческие фигуры — полупрозрачные, сотканные из света призраки, которые двигались, ходили, жестикулировали, разговаривали друг с другом, не замечая нас, не замечая времени, не замечая ничего, кроме своего вечного сна.

— Это они, — прошептала Серафина. — Жители. Все, кто был здесь в день Диссонанса. Они не умерли. Они спят.

— Спят и поют, — добавил я, потому что из каждого здания, из каждой башни, из каждого камня исходила та самая песня — семь нот, бесконечно повторяющихся на разные голоса, сливающихся в единую симфонию, которая была душой Эфир-Града. — Поют колыбельную самим себе, пока их энергия питает Кворум Архитекторов.

Скит стоял у Ворот и плакал. Слезы текли по его изрезанному морщинами лицу, и он не пытался их вытирать. Он смотрел на город, который видел двадцать лет назад издалека и который теперь открылся ему во всей своей трагической красоте, и губы его шевелились, повторяя одни и те же слова — то ли молитву, то ли извинение, то ли и то и другое разом.

— Я вернулся, — прошептал он наконец. — Двадцать лет, и я вернулся. Прости меня, Маркус. Простите меня все. Я здесь.

Я не стал прерывать его молчание. Каждый из нас троих входил в Эфир-Град со своим грузом, и этот груз нельзя было сбросить по команде. Серафина, стоявшая рядом, взяла меня за руку, и я почувствовал тепло ее пальцев, проникающее сквозь перчатку. Ее искры, обычно такие яркие и агрессивные, сейчас светились мягко, почти нежно, и я понял, что она тоже чувствует — этот город не был нам чужим. Он был тем, что мы искали всю жизнь, сами того не зная. Он был доказательством, что мы не одиноки, что диссонанс — это не проклятие, а наследие.

— Ты слышал, что сказал Певец? — тихо спросила она. — «Дети хаоса, рожденные от эха Великой Ошибки». Это о нас. Мы потомки этой цивилизации. Не в прямом смысле, но... мы то, что осталось от нее. Искаженные, диссонансные, не вписывающиеся в гармонию Синода. Мы — живые воспоминания о Тартаре, и именно поэтому Архитекторы так боятся нас.

— Именно поэтому мы здесь, — ответил я. — Чтобы закончить то, что они начали двести лет назад.

Я шагнул через порог Ворот, и мои шаги эхом разнеслись по пустым улицам. Эфир-Град ждал нас, и в его песне мне слышалось приглашение. А может быть, предупреждение, в Разломе никогда не угадаешь, что именно тебе говорят, потому что здесь правда и ложь, надежда и угроза, приглашение и ловушка сплетены так тесно, что разделить их невозможно.

Но мы все равно шли вперед — потому что назад дороги не было, а впереди, в самом центре города, пульсировало Сердце, и его ритм был ритмом нашей собственной жизни.

Когда мы вошли в Эфир-Град, Ворота за нашими спинами закрылись с тем же величественным беззвучием, с каким открылись — ни скрипа, ни лязга, ни грохота падающих засовов, лишь легкая волна вибрации, пробежавшая по плитам площади. Я обернулся, чтобы убедиться, что путь к отступлению не отрезан, но створки стояли неподвижно, и руны на них светились ровным, умиротворенным светом, словно Ворота признали нас и не собирались закрываться навсегда. Или, возможно, они просто знали то, чего не знали мы. Например, что выйти из Эфир-Града гораздо труднее, чем войти, и дополнительные запоры не нужны тем, кто все равно не найдет дороги назад.

Первое, что поразило меня, помимо масштаба, помимо архитектуры, помимо самого факта существования живого мертвого города, был звук. Вернее, его отсутствие. Мы провели в Разломе больше недели, и за это время я привык к постоянному шумовому фону. Гулу подземных вод, вибрациям «поющего мха», отдаленному эху шагов, которые могли принадлежать кому угодно — от безобидного контрабандиста до голодного Искажения. Здесь, на главной улице Эфир-Града, всего этого не было.

Воздух был неподвижен, но насыщен до предела. Каждый вдох отдавался в легких покалыванием, как после долгого бега в холодную погоду, а перед глазами плыли едва заметные радужные разводы — верный признак высокой концентрации эфира.

Но главным были не звуки и не воздух, а Эхо-тени.

Главная улица Эфир-Града — широкая магистраль, вымощенная шестиугольными плитами «поющего металла», которые здесь были не тусклыми и выщербленными, а гладкими, блестящими, словно их отполировали сегодня утром, была заполнена людьми. Сотни, тысячи фигур стояли, сидели, шли, жестикулировали, и каждая поза застыла в том самом моменте, когда Великий Диссонанс ударил по городу двести лет назад. Это были не трупы и не статуи, а нечто среднее. Полупрозрачные силуэты, сотканные из света и звука, мерцающие, словно отражения в колышущейся воде. Они не двигались, но были живыми, в том смысле, в каком живой может быть запись на старой граммофонной пластинке. От каждой фигуры исходила тихая, едва уловимая нота, та самая, которую я слышал в Воротах, но здесь она была не общей мелодией, а индивидуальным голосом, вплетенным в общую полифонию. Мужчины в длинных, струящихся одеждах, с металлическими обручами на головах. Женщины с резонансными подвесками, светящимися в такт дыханию. Дети, застывшие с игрушками в руках — крошечными камертонами, издававшими беззвучный звон; старики, опирающиеся на посохи, вырезанные из «поющего металла» и покрытые теми же рунами, что и Ворота. Все они были здесь, все до единого, и все они пели — каждый свою ноту, каждый свою историю, каждый свою боль.

— Они все здесь, — прошептала Серафина, и ее голос дрогнул. Я обернулся, по ее щекам текли слезы, но она, кажется, даже не замечала этого. — Все до единого. Дети, старики, женщины, мужчины — целый город, запертый в одном мгновении. Они не умерли, Калеб. Их заперли.

— Как муху в янтаре, — произнес я, и мой голос прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Только янтарь здесь — время, которое остановили силой. Я читал о такой технологии в дневнике Холланда: Сердце Эфир-Града способно не только питать Архитекторов, но и удерживать пространственно-временной контур. Если Сердце остановить — город выпадет из реальности.

— Значит, если мы остановим Сердце... — начала Серафина.

— Мы не знаем, что тогда случится, — перебил я. — Возможно, они проснутся. Возможно, умрут окончательно. Возможно, весь город схлопнется в сингулярность, и мы вместе с ним, а заодно и весь Разлом. Джиан Вэй говорил: «Никогда не дергай за рычаг, если не знаешь, к какой машине он привязан». Это один из тех случаев, когда его совет особенно актуален.

Скит молча прошел мимо нас и остановился перед одной из эхо-теней — фигурой мужчины средних лет, одетого в форму тартарианского Техник-Мага, с резонансным жезлом на поясе и выражением сосредоточенного спокойствия на лице, которое застыло в вечности. Старик долго смотрел на него, не говоря ни слова, а потом тихо произнес: