Его версия дома
Шрифт:
...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек — таких же юных, таких же размалёванных — подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.
Мерзость.
— Слушай… — голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…
Краем глаза я поймал движение.
Коул.
Он всё так
К Лоре.
Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом — оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.
Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него — её смертный приговор. И твой тоже».
Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.
«Не сегодня, Коул.»
Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное — и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.
Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.
— Лора… — мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.
Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.
Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.
— Садись. Не стесняйся, — произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.
Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием сердца, как их подруга оказывается в ловушке, которую они сами и расставили.
Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.
Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.
Но
я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.Прямо на Коула.
Наши взгляды встретились. В его глазах — удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.
Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».
Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.
Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.
И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.
Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава — загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.
Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.
Но спектакль требовал жертв.
Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.
Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.
— Красивое имя… — прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом — лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. — …Тебе идёт.
Она беззвучно выдохнула.
Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.
Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.
Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.
— Спа-си-бо... — её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг — за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, — лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. — Я... как... твоё имя?