Единственный принцип - 1
Шрифт:
Закончив работу, Кранц еще долго смотрел на картину. Он чувствовал какую–то недосказанность и искал причину в своем творении. Но, глядя на картину, он все больше склонялся к мысли, что к ней уже нечего добавить. Каждый следующий мазок будет делать ее только хуже. Тогда он сел за стол и открыл свой дневник. То, что не смогли сделать краски, за них сделают слова. Он не слишком доверял их силе и значимости, если они предназначены для других, но сейчас они были обращены к нему самому. Картина и слова должны были помочь разобраться в самом себе, в том, чем он теперь живет и к чему стремится.
«Религия никогда не была мне близка. В церкви я оказывался только тогда, когда у меня не было другого выбора. В последний раз это случалось еще в далекой юности. Все внешние проявления веры, даже самые колоссальные, не производили на меня сильного впечатления. Глядя на роспись, созданную рукой известного художника,
Теперь, когда сама судьба начала со мной какую–то странную игру, многие вещи заново открываются для меня и совершенно в другом свете. И крест постепенно стал приобретать вполне определенное значение. Я наконец–то стал понимать смысл этого символа. Возможно, это понимание ошибочно, но оно многое объясняет для меня и привносит смысл в мою жизнь.
В этом символе теперь для меня скрыты те немногие чувства, которые мне еще доступны и понятны. Все остальные человеческие чувства лишь ступени на пути к главным из них, которые каждый из нас по собственной воле или вопреки ей преодолевает в своей жизни. Страх заставляет нас карабкаться вверх или опускаться вниз. Тот самый страх, из которого и созданы все эти чувства и который объединяет их в нечто цельное. Любовь и ненависть, безразличие и безысходность — две стороны одной медали, различие между которыми состоит лишь в причинах, пробуждающих их в человеке. Причинах, в основе которых лежит, опять же, страх, усиливающийся или слабеющий по мере того, насколько близка цель. Цель, к которой он нас ведет и по дороге к которой покидает, убедившись, что дальше мы доберемся и сами и что уже никуда не свернем. А если даже и свернем, то страх тут же окажется рядом и поведет нас новой дорогой, ничуть не сожалея о впустую затраченных на нас усилиях, так как в вечном движении и состоит его сущность. Если человек уже ни к чему не стремится, значит, он достиг цели, и страху уже не интересен. Если в нем пропало желание к чему–то стремиться, значит, им овладело чувство безысходности или безразличия. Если обладание чем–то затмевает для него все остальное, значит, он охвачен любовью или ненавистью.
Наверное, мне действительно везло. Любовь и ненависть мне были изначально недоступны, так как богатство развило во мне в первую очередь чувство безразличия, подавляя все иное. Избавиться же от безразличия мне помогло чувство безысходности, которое поглотило мое сознание в той проклятой яме, наполненной разлагающимися телами. Пережить его еще раз у меня нет ни малейшего желания. Я буду из последних сил ползти на брюхе, лишь бы оказаться от него как можно дальше. Но и другие чувства привлекают меня не многим более. Потому что волею судьбы, у меня появилась возможность наполнить свою жизнь иным смыслом, и мне не остается ничего другого, как ею воспользоваться.
Там, в странном каменном лесу, когда я полз из последних сил, гонимый страхом и отвращением как можно дальше от зловонной ямы, не было места чувствам. Не было и потом, в сырой землянке старика, когда он своими снадобьями вызывал невыносимую боль и, казалось, вытравливал из меня душу, или то, что от нее осталось. Я не пожелал бы и врагу оказаться в этом странном месте наедине со стариком, глаза которого могут даже самого жизнелюбивого человека превратить в глыбу льда. Но, даже в этом опустошающем месте есть свой смысл. Потому что в мире нет однозначных вещей, тем более в том, что находится за пределами нашего понимания.
Там, где все человеческое казалось совершенно неуместным, где сам человек превращается в нечто мизерное и непотребное, вопреки всему у меня появилась возможность со стороны оценить, то, что осталось где–то далеко в обычной жизни. И я вдруг понял, что все это отнюдь не мое, что оно просто подобно моллюскам на корабельном дне прилепилось ко мне в моем бесцельном плавании по жизни, замедляя и без того неуверенный ход. Я понял, что все то, что мое и ничье больше, то, что дано мне от рождения осталось со мной и наконец–то, избавившись от лишнего непотребного груза, получило возможность вздохнуть полной грудью и предстать передо мной во всей своей красе.
Я мог бы, как и любой другой человек, увидеть это и значительно раньше, если бы хоть ненадолго сумел выйти из–под власти чувств, основанных на страхе и обратиться к чувствам, основанным на свободе выбора, неразлучной спутнице человеческой самодостаточности, дающейся нам от природы и всеми силами уничтожаемой впоследствии. Я увидел бы, что само стремление к самодостаточности,
к этому недостижимому началу начал, наполняет жизнь ни с чем несравнимым смыслом. Смыслом, который ценен уже хотя бы тем, что он недосягаем, по крайней мере, в этом мире.Наверное, мне все–таки везет. Я вернулся в этот мир. Вернулся таким, каким когда–то и пришел, растеряв все ненужное по дороге в каменный лес».
«ТАЙНЫЙ» ОРДЕН
В один из вечеров, когда Адам был предоставлен сам себе, он решил наведаться в гости к Кранцу. Будучи человеком тактичным, он не часто беспокоил своего нового знакомого, хотя и начал испытывать к нему дружеское расположение, особенно после того, как убедился в его сугубо платонических отношениях с Глорией. К тому же Адама притягивало все необычное, а Карл явно выделялся среди прочих его знакомых. Обычно они за чашкой кофе вели интеллектуальную беседу, во время которой Кранц преимущественно молчал и слушал собеседника, лишь изредка задавая ему вопросы. Вытянуть же из него что–то стоящее Адаму удавалось чрезвычайно редко, и обычно он уходил домой с не полностью удовлетворенным любопытством, надеясь, что в следующий раз ему удастся разговорить своего соседа. В этот вечер, почувствовав, что все развивается по тому же сценарию, молодой человек решил изменить тактику. Адам решил, что если Кранц не спешит с ним откровенничать, то пускай за него говорят его картины, которые он еще не демонстрировал своему гостю. Не особо надеясь на успех, Адам высказал свою просьбу Кранцу, и к его удивлению никаких возражений не последовало. Вскоре он получил возможность увидеть как некоторые сохранившиеся старые работы, так и последние, написанные уже в новом жилище. Первое, что бросилось в глаза гостю, это существенные различия между старыми и новыми работами, как будто они принадлежали разным авторам. И причина была не только в совершенно разной тематике. Будучи по натуре человеком чувствительным, Адам не мог не заметить и различие в настроении, переданном в картинах. В старых работах чувствовалась ирония автора и его несерьезное отношение к своему творению. В новых же, как раз, наоборот, — присутствовала какая–то особая тщательность, возможно, связанная с тем, что у Кранца было предостаточно времени для основательной работы. Но что касается чувственной нагрузки, то она как раз почти полностью отсутствовала, даже ирония. Казалось, что автор просто передает то, что видит в своем воображении, предоставляя воображению зрителя самостоятельно дополнить работу.
— Ну, как? — спросил Карл, наблюдая за реакцией своего гостя, и тут же прямолинейно попросил. — Только давайте обойдемся без излишней тактичности. У меня нет привычки обижаться на толковые замечания. Тем болеe, что я и сам достаточно самокритичен.
Прежде чем ответить, Адам еще какое–то время рассматривал картины, заодно все–таки стараясь как можно более мягко сформулировать свой ответ.
— В каждой работе есть свои сильные и слабые стороны, — сказал он уклончиво и посмотрел на своего собеседника. И тут же пожалел об этом. Пришлось отвечать более конкретно. — Старые работы более живые, а новые — более качественные. Такое впечатление, что в них продумано и передано все, до мельчайших деталей, и очень мастерски. Но при этом, кажется, была упущена эмоциональная сторона. В общем, в них гораздо меньше жизни.
— Более точной оценки быть просто не может, — усмехнулся Карл. — Полностью с вами согласен.
Адам вздохнул с облегчением и, расслабившись, продолжил свои откровения.
— Стоит все же заметить, что новые работы очень необычны, в первую очередь — их тематика. В них есть что–то мистическое. — Продолжил излагать свое мнение молодой человек. А потом задал первый из возникших у него вопросов. — Почему так часто встречается клоун? По–моему, он не всегда к месту.
— Наверное, потому, что, наблюдая за человеческой глупостью, я иногда прихожу к мысли, что лишь участие клоуна может служить им хоть сколько–то разумным объяснением, — немного подумав, ответил Кранц, вспомнив при этом одно из своих видений. Его объяснение, судя по всему, не совсем удовлетворило собеседника, но тот решил не задавать уточняющих вопросов, перейдя к картине, которая заинтересовала его больше всего.
— Я уже видел нечто подобное, — сказал он, глядя на изображение креста с цветком. — Роза на кресте является одним из символов тайных сообществ. Только вот у вас она какая–то странная. Никогда не доводилось видеть розу такого странного цвета.
— А это вовсе и не роза, — возразил ему Кранц. — К тому же у цветка другие листья, которые даже между собой не похожи по форме.
— И что же это за цветок?
— Я назвал его Сэнсо. Мне кажется, это название подходит ему. Но если честно, оно само пришло мне в голову. Как и сам цветок.