Дядюшка Наполеон
Шрифт:
За моей спиной раздался сдавленный возглас. Я обернулся и увидел отца. С перекошенным и белым, как мел, лицом он уставился на Маш-Касема и черный флаг. От гнева глаза его были готовы вылезти из орбит.
Я стоял и беспокойно поглядывал то на отца, то на Маш-Касема. Маш-Касем, видя, в какую ярость пришел отец, не решался слезть с лестницы и щелчками сбивал с флага комочки грязи и пыли. Я боялся, что отец со злости свернет лестницу. Наконец, нарушив молчание, отец хрипло спросил:
– Ты с чего это черный флаг вывесил, Маш-Касем? У тебя что, в этот день папаша богу душу отдал, или как?
Маш-Касем со всегдашней невозмутимостью
– Если бы мой папаша, упокой его господи, в такой великий день умер, я бы только радовался. Сегодня же день мученической кончины святого Мослема ибн Акиля.
– Да порази этот Мослем ибн Акиль и тебя, и твоего хозяина, и всех других лжецов вместе взятых!.. Не иначе как хозяину твоему, когда он, перепугавшись вора, в обморок плюхнулся, сам архангел Гавриил явился и сообщил, что сегодня святой день!
– Ей – богу, зачем мне врать?! До могилы-то… четыре пальца! Ни про какого архангела я не знаю, зато знаю, что сегодня день кончины святого Мослема ибн Акиля… И господин Сеид-Абулькасем тоже это знает. Хотите, можете у него самого спросить!
Отец, дрожа от бешенства, закричал:
– Да я такое устрою тебе, твоему хозяину и Сеид-Абулькасему, что по вам все святые хором плакать будут!
И словно в подтверждение своих слов отец принялся трясти лестницу. Маш-Касем истошно заголосил:
– Ой, спасите, ой, помогите! Заступись за меня, святой Мослем ибн Акиль!
Я испуганно схватил отца за руки:
– Отец, дорогой, не трогайте вы его! Бедняга же здесь ни при чем!
Услышав мой крик, отец немного смягчился. Метнув в Маш-Касема гневный взгляд, он повернулся и быстро зашагал к дому.
Еле дышавший от страха Маш-Касем посмотрел на меня с лестницы и благодарно сказал:
– Награди тебя аллах, сынок! Ты мне жизнь спас!
Когда я вернулся домой, отец, срывая злость на матери, кричал во дворе:
– Да если б я взял себе жену из нищей, неграмотной семьи, и то было бы лучше!.. Ладно, мы еще посмотрим, куда люди пойдут – ко мне в гости веселиться или оплакивать мучеников к Наполеону Бонапарту!
Я впервые услышал, как отец назвал дядюшку его императорским прозвищем. Распря зашла настолько далеко, что враждующие стороны пустились во все тяжкие, чтобы досадить друг другу. Пустяковое недоразумение – неуместный скрип стула, или, допустим даже, злополучный «подозрительный звук» – не только грозило, как говорил Дядя Полковник, «священному единству», но и могло подорвать устои всей нашей семьи.
Мать хватала отца за руки и умоляла:
– Если не хочешь вдовой меня оставить, одумайся! Посуди, как можно гостей сегодня принимать?.. На той половине сада люди плакать будут, в грудь себя бить, а здесь – музыка, песни, водка!.. Да кто смелости наберется в гости к тебе сегодня прийти?! Плакальщики такого живьем на части раздерут!
– Но я же знаю, что сочинил он все про Мослема ибн Акиля! Вранье это, знаю.
– Ты знаешь, но люди-то – нет! Плакальщики-то не знают! Ославишь нас на всю округу! Убьют ведь и тебя, и детей наших!
Отец задумался. Мать верно говорила. Вряд ли кто-нибудь осмелится беззаботно веселиться в саду, когда рядом в это время читают молитвы и оплакивают мучеников. Отцу угрожала опасность быть на собственной вечеринке и хозяином и единственным гостем.
Маш-Касем, который проносил вместе с матушкой Билкис лестницу мимо нашего дома, услышав разговор моих родителей, остановился и, минуту помолчав, мягко сказал:
– Уж, ежели по правде, то ханум
дело говорит… Вы бы перенесли вашу вечеринку на другой день.Отец зло посмотрел на него, но потом, словно передумав, сказал, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно:
– Да, да, все правильно… Великий день ведь. Так ты говоришь, сегодня поминают святого Мослема ибн Акиля?..
– Ох, и горькая ж у него была судьба!.. Да лучше б меня вместо него убили!.. Ох, злодеи! Голову ему отрезали!..
– Только ты скажи своему хозяину, что Мослема ибн Акиля не зарезали, а с башни скинули. И еще скажи, что на этих днях одного человека тоже с башни скинут, да так, что он потом костей не соберет! – И с напускной печалью отец добавил: – Как бы то ни было, святой нынче день! Я вот, хоть и собирался гостей позвать, все теперь отменил ради того, чтобы пойти на роузэ, которое ага затеял… Обязательно вечером туда приду!.. В такой святой день нельзя мне к аге не прийти… Всенепременно приду.
Маш-Касем машинально ответил:
– Да уж, конечно, ага, милости просим. Благое дело.
Но тут же, вероятно, сообразив, что на самом деле на уме у отца, встревожился и поспешил к дядюшкиному дому.
Немного подождав, я побежал вслед за ним и нашел его на краю сада в сарае, куда он ставил лестницу.
– Маш-Касем, ты ведь наверняка догадался, что мой отец задумал?
Маш-Касем с опаской огляделся по сторонам!
– Ты бы, милок, шел себе играть с ребятами. Если ага узнает, что мы тут с тобой разговоры разговариваем, шкуру с меня сдерет.
– Но Маш-Касем, надо же что-то сделать, чтобы покончить с этой ссорой! Они с каждым днем друг друга все больше ненавидят. Страшно подумать, что дальше будет.
– Э-э, голубчик! Зачем мне врать?! До могилы-то… Я и сам смерть как боюсь! О том уж и не думаю, что мне теперь по сто раз на день приходится в сад к господину Полковнику лейки с водой таскать, чтоб цветы ихние не засохли!
– В общем, надо что-то сделать, чтобы отец либо совсем не ходил сегодня на роузэ, либо ни словом там не обмолвился про вчерашнюю историю с вором… А иначе одному богу известно, чем все это кончится!
– Ты за сегодняшний вечер не волнуйся, милок. Ага об этом тоже подумал… По моему разумению, отцу твоему сегодня не дадут и рта раскрыть. Только смотри, папаше об этом не проболтайся!
– Ну что ты, Маш-Касем! Будь спокоен. Я себе слово дал, если этой ссоре конец придет, непременно в молельне свечку поставлю.
– А раз так, то за сегодняшний вечер не переживай. Ага договорился с Сеид-Абулькасемом, что, ежели твой отец придет на роузэ, тот не позволит ему и слова сказать.
Я понял, что Маш-Касем полностью признал во мне серьезного сторонника мирного урегулирования конфликта – он говорил со мной совершенно откровенно.
– И ты, милок, тоже постарайся сделать как-нибудь так, чтобы твой отец много-то не разговаривал.
В этот момент в саду показался Пури. Маш-Касем вполголоса пробормотал:
– Вот ведь беда, милок! Господин Пури пожаловал. Сейчас пойдет, лошадиная морда, и донесет аге, что мы тут с тобой разговоры разговариваем. Беги-ка, голубчик, к себе!
Мать спешно разослала гонцов по домам наших родственников, чтобы предупредить их, что из-за неудачного стечения обстоятельств прием гостей у нас сегодня отменяется. Родичи, к тому времени успевшие получить от дядюшки приглашение на роузэ, конечно же, сами догадались, что вечеринка не состоится, и поэтому не слишком удивились.