Чтение онлайн

– И генетические корреляции шизофрении тоже неубедительны, – заметила Оливия.

– Ох, каких только корреляций не напридумывали! – вздохнул Мартин. – У кошек есть такой паразит, Toxoplasma gondii, который чаще встречается у людей с биполярными и шизофреническими расстройствами, чем в контрольных группах испытуемых. Некоторые даже считают, что Блейк написал «Тигра» из-за того, что страдал токсоплазмозом, которым заразился от своего кота.

– Да неужели? – удивилась Оливия. – Странно, что у нас так мало поэтов-провидцев, принимая во внимание то, сколько в стране домашних кошек.

– Может, нам с тобой надо совместно написать статью про роль кошек, генов, энцефалосцинтограмм и психотерапии в диагностике и лечении шизофрении, – сказал Мартин. – Я дам примеры клинических случаев, а ты рассмотришь генетику и нейровизуализацию.

– Нет, погоди, – запротестовала Оливия. – Я в отпуске. И вообще, нейровизуализация – не моя область. Обратись к Эшу, приятелю Люси. Он не только врач, но и нейробиолог.

– Превосходно! – воскликнул Мартин. –

Новый проект! Шизофреники в сто раз чаще обычных людей совершают самоубийства. Если в этом виноваты гены, то почему серп естественного отбора не уничтожил эту нежелательную черту?

– Ну, искренние приверженцы подобных взглядов скажут, что множество слабых корреляций уцелело именно потому, что наш герой, Естественный Отбор, уничтожил основных виновников.

– То есть, если верить им, – сказал Мартин, – шизофрения когда-то была более генетическим заболеванием, чем сейчас, а теперь, когда она встречается чаще, то все равно остается генетическим заболеванием. Просто поразительно!

Оливия попрощалась с отцом, заявив, что пока не готова к участию в проекте, хотя мысль о совместных исследованиях была соблазнительна после длительной работы в одиночестве. Оливия задумалась, с чего бы начать. В ее книге шизофрения упоминалась в одном небольшом абзаце, где говорилось, что сто двадцать восемь генов в ста восьми локусах связаны с «затяжным психозом» и что большинство вариантов также ассоциируются с биполярным расстройством, синдромом дефицита внимания и аутизмом. В редком случае синдрома Ди Джорджи – делеции центрального участка длинного плеча хромосомы 22 (22q11.2) – наблюдаются сто восемь клинических ассоциаций, одна из которых – шизофрения. Вся эта широкая россыпь крохотных неоднозначных факторов, даже сметенная воедино, в горстку тончайшей пыли, указывала лишь на скудный набор генетических различий между пациентами с шизофреническими расстройствами и контрольной группой испытуемых. Тем не менее, невзирая на отцовский энтузиазм, Оливия не собиралась немедленно соглашаться на совместное написание статьи.

Она шла к Люси, в апартаменты Хантера, поэтому не стала совершать особых приготовлений к выходу. Больше всего ей нужна была чашка крепкого кофе, чтобы предотвратить вялость, надвигающуюся головную боль и смутное отчаяние, которые атаковали лишенное кофеина тело каждые четыре-пять часов. Может, необходимо устроить плановое отвыкание в Ивовом коттедже, чтобы Фрэнсис поил ее сначала черным, потом зеленым, а потом белым чаем, а она бы потела, металась и лепетала что-то невнятное, привязанная к кровати в запертой спальне.

Оливия налила кофе в гигантскую кружку и вышла из кухни в гостиную, где сидел Мартин в удобном старом кресле с продавленными пружинами, которое она хотела занять сама. Он был в одном из трех серых костюмов, в которых обычно вел прием, в джемпере и вязаном шерстяном галстуке. Одежда, подобранная не ради элегантности, а с точки зрения психологии, внушала пациентам, что перед ними – профессионал, человек солидный, в возрасте, который совершенно не намерен выражать себя своей манерой одеваться. Ему интереснее слушать рассказы пациентов, а не рассказывать о себе. Оливия, прекрасно знакомая с отцовским гардеробом, всегда поражалась продуманной нейтральности его рабочего наряда. Наверное, шпионов учат одеваться так же неприметно, чтобы их никто не запомнил.

– Привет, папа! – Она уселась на диван напротив.

– Как ты, родная?

– Лентяйничаю, – ответила Оливия. – Собираюсь навестить Люси.

– Ох, милая Люси… Как она себя чувствует?

– Узнаем после ужина, – вздохнула Оливия. – Держится храбро, но храбрость нужна, только если тебе страшно, а ей, разумеется, страшно.

– Да, конечно, – кивнул Мартин. – Даже у стоицизма есть пределы. По-моему, встреча с тобой ее поддержит.

– Надеюсь. – Оливия отпила кофе. – К счастью, ее отношения с боссом улучшились.

– Это хорошо, – сказал Мартин и, помолчав, добавил: – Я тут обдумываю нашу совместную статью.

– Я в отпуске! – напомнила Оливия.

– Будем работать в отпускном режиме, – заверил ее Мартин. – Я буду принимать пациентов, проведу кое-какие исследования и подберу клинические случаи.

– Ах да, разрозненные клинические случаи, – добродушно поддела его Оливия.

– А что такое теория, если не особо солидный набор разрозненных утверждений? И что такое факт, если не особо солидная теория?

– К счастью, я не успею ответить на эти вопросы, потому что иначе опоздаю к ужину.

Она встала и поцеловала отца в лоб.

– Хорошего вечера, родная, – сказал он. – Передай от меня привет Люси.

– Обязательно.

В Калифорнию Хантер вернулся, испытывая периферальные галлюцинации – не полную оккупацию визуального поля, а постоянное мелькание смутно знакомых образов на краю зрения. Тени верблюдов и убийц с топорами, выхватываемые на склонах и камнях фарами автомобиля, в котором Рауль вез Хантера из Кармела в «Апокалипсис сегодня», тревожили не так сильно, как невозможная мышка, которая только что шмыгнула по пустому сиденью рядом с Хантером и исчезла, едва он повернулся, чтобы взглянуть на нее. Он побывал в Нью-Йорке, Оксфорде, Лондоне, Ассизи, Париже и снова Лондоне и Нью-Йорке и сейчас, всего десять дней спустя, вернулся на Западное побережье США. Он поддерживал свои силы таблетками не только из-за многочисленных встреч, решений, часовых поясов и приобретений, а еще и потому, что приходилось быть то дружелюбным, то напористым, в зависимости от ситуации, а сон то и дело откладывался на потом. Тело, истерзанное лекарствами,

раз за разом не выдерживало, и каждый следующий крах становился все хуже. В полете из Нью-Йорка он чувствовал себя так, будто громила-мафиози выбросил его из вертолета в кишащую крысами мусорную свалку, на осколки разбитой посуды и искореженный металл, смягченные лишь необеззараженными больничными отходами и вонючими подгузниками. Он был готов на все, что угодно, лишь бы как-то отделаться от этого чувства. Поскольку мириться с любым разочарованием он не терпел, то сдуру решил принять еще одну таблетку. Разумеется, теперь за это пришлось расплачиваться, причем не только галлюцинаторными шмыгающими мышами, но и ордой варварских мыслей, ворвавшихся в незащищенные ворота его редактора-рассудка и превращавших даже самые основные понятия в нечто невнятное и угрожающее.

Поездка по Первой магистрали вызывала в памяти ощущение подступающей катастрофы в движении, которое Хантер впервые испытал в четырнадцать лет на заднем сиденье отцовской машины, возвращаясь в Лондон воскресным вечером. Он вполуха слушал, как его нелепые тупые предки обсуждают светские сплетни и результаты ужасно скучного уик-энда, проведенного в английском особняке, где гуляли сквозняки, половина комнат была заперта, а в остальных собрались до карикатурности пафосные типы, из-за которых ему пришлось пропустить клевую тусовку в Камден-Локе с приятелями из Вестминстерской школы. В те дни движение на английских шоссе часто ограничивалось одной полосой, так что быстрее было бы добираться до Лондона пешком, но в тот раз из-за какого-то просчета Министерства транспорта Великобритании действовали все три полосы, и машина мчалась сквозь дождь на предельно допустимой скорости. Как тот, кто сосредотачивается на одном инструменте в оркестре, Хантер отключил отупляющий родительский разбор полетов и вслушался в клейкий звук шин на мокром асфальте. Посреди этого самовнушенного саундтрека Хантера внезапно ошеломил парадокс: его неподвижное тело покоилось на заднем сиденье, в то время как автомобиль несся по дороге на скорости девяносто миль в час. Что происходило? Он сдвинул руку противоположно направлению движения и задумался, замедляет ли он путешествие, но в конце концов решил, что рука не путешествует отдельно от его тела, а точнее, отдельно от самой себя. Все было в покое относительно самого себя: его тело, автомобиль, Земля, Солнце, движение обуславливалось лишь их отношением к чему-либо еще – его тела к машине, машины к Земле, Земли к Солнцу и, разумеется, наоборот, в отношении ко всем остальным объектам. Его тело, изолированное от любых опорных ориентиров, всегда находилось там, где оно есть, не важно, прыгает он с обрыва, сидит в самолете или умер. С другой стороны, все находилось в движении: волны катились, кровь циркулировала, частицы отбрасывались или притягивались под действием той или иной силы, планеты вращались, звезды взрывались, галактика Андромеды мчалась к Млечному Пути на скорости четверть миллиона миль в час, но с другой стороны, все было в покое относительно себя, просто было там, где оно есть. Эти два противоположных образа словно бы душили его, вдавив большие пальцы в горло.

– Остановите машину! – завопил он.

– Простите, мистер Стерлинг, вы хотите сделать остановку? – спросил Рауль.

– Нет-нет, извини, Рауль, я просто кое-что вспомнил.

– Ничего страшного, мистер Стерлинг, – облегченно выдохнул Рауль, обрадованный тем, что не нужно останавливаться у обрыва на крутом повороте.

После долгих возражений родителей и настойчивых криков Хантера отец все-таки съехал на обочину, выпустил сына из машины, и тот начал расхаживать вдоль дорожного полотна, в непосредственной близости от мчащихся автомобилей, пытаясь хоть как-то развеять свои сомнения, преодолевая пространство своей собственной движущей силой, но, в конце концов успокоившись и вернувшись в машину, он понял, что все это бесполезно и что в корнях его панических страхов притаилось нечто неразрешенное, которое с тех пор он старался не замечать. А сейчас Хантер снова его ощутил: воспоминание было таким ярким, что вызвало ту же тревогу, которую он испытал на старом британском шоссе тридцать четыре года назад. И даже хуже. С тех пор он много чего узнал о науке, особенно от Сола и других своих консультантов, с которыми вот уже два года совершал приобретения для «Дигитаса», но это так и не избавило его от глубоко укоренившихся сомнений, поскольку они становились тем сильнее, чем больше знаний у него появлялось. Разрядить напряжение могла лишь концепция абсолютного движения, движения безотносительно чего-либо. Но такое движение существовало исключительно в абсолютном пространстве, в вакууме, содержащем нематериальную сетку математических координат. А как его измерить, если не тем самым, что он пытался измерить изначально: движением единственной частицы, неподвластной каким-либо силам, – поскольку, к примеру, сила притяжения потребует еще одного физического объекта – от одной координаты к другой, по сетке координат, в свою очередь измеряемой движением, поскольку она существовала лишь в том случае, когда протягивалась как минимум в двух направлениях? Господи, отдохнуть бы.

Эта поездка совершенно вынесла ему мозг, зато пошла на пользу бизнесу. Сол, отбившись от конкурентов, приобрел новую бронекерамику у запатентовавшего ее французского изобретателя. Защитный костюм из нее был не только прочнее и легче других, с прозрачным лицевым щитком из того же материала, но и был создан по образцу змеиной кожи – перекрывавшие друг друга чешуйки обеспечивали полную свободу движений. Встроенные фильтры предохраняли от химического и биологического оружия. В таком костюме можно было умереть только от разрыва сердца, инсульта, аневризмы, хронического заболевания или полного отказа всех систем.