Двойная игра
Шрифт:
Войдя в телефонную будку возле трамвайной остановки, я зажег спичку и набрал номер Троянского.
– У меня кой-какие новости, могу зайти, если это удобно.
– У нас гости, – сказал полковник, – но они скоро уходят. Жду тебя через полчаса. Расставляю фигуры!..
Вот это да. Троянский не постеснялся прогнать гостей ради шахматной партии. Или ради новостей, которые я обещал ему сообщить? Нет, конечно же, ради шахмат!
Через полчаса мы с полковником сидели над доской. У нас была привычка сыграть партию, а уже потом перейти к увлекательнейшему диалогу. Мне выпало играть черными, я проявлял удивительную безынициативность. Какие тут тонкости дебютов, когда голова моя занята мыслями о деньгах Борисова, о том, где они лежат – под половицей или за шкафом… Я поспешил проделать рокировку,
Я рассказал полковнику о дополнениях, которые Зорница внесла в свою биографию, о давнем ее знакомстве с Патроневым, даже о взглядах на парикмахерское искусство. Сообщил ему и главную новость: за два дня до смерти Борисов взял из сберкассы целое состояние, и восемь с половиной тысяч лежат где-то в укромном месте.
– А тебе не кажется, что пора строить новую версию дела?
– Кажется, – согласился я. – Кажется даже, что поезд тронулся, а я опаздываю…
– Ценное признание… Ведь ты считал, что следствие закончено?
– Это было минутное заблуждение. Я решил продолжать следствие. Посмотреть с другой точки зрения на мастерицу сувениров. Проявить опять свою профессиональную подозрительность.
– Точнее?
– Думаю проехаться в Южную Болгарию.
– Чего ты там не видел?
– Попытаюсь восстановить картину конкурса парикмахеров. Если позволите.
Полковник начал убирать шахматы. С шумом сбросил их в коробку, захлопнув ее перед самым моим носом, и положил на полку книжного шкафа.
– Благословляю, – сказал он.
– Я думал, вы дадите мне возможность отыграться, – заметил я.
– Еще чего! Я честно выиграл партию и буду спать крепким сном победителя.
ГЛАВА XXI
Итак, я рассматривал в лупу гражданку Зорницу Стойнову, сыгравшую некоторым образом немаловажную роль в судьбе Ангела Борисова. До сих пор участие Зорницы в событиях казалось легкой интермедией, придающей трагедии оттенок фарса. Что-то вроде клоунады исполняла до этого момента Зорница – красивая энергичная женщина, командовавшая целой армией кукол. Кукловод, который смотрит на действительность как на кукольный театр, – его можно разукрасить как угодно и заставить кукол исполнять все, что заблагорассудится. Весьма немалое участие приняла она в событиях, перевернувших жизнь нескольких людей. И пока они маются от жалких переживаний, она сидит себе, положив ногу на ногу, попивает кофе из японской чашки и взирает на этот паноптикум, наблюдая конвульсии двух мужчин – Борисова и Патронева и маленькой, ничтожной дочери Борисова, которая извивается, как червяк, под ее леденящим взглядом… Сильный человек может быть одинок. Посещая кукольный дом, я прислушивался, пытаясь уловить хоть какие-то признаки присутствия рядом с Зорницей других людей, но ничего не почуял. Что бы вокруг ни происходило, она жила среди своих кукол, красивая и всегда одинаковая, как эти куклы, – постоянная величина, нечто вроде контрольного метра. Только однажды она взволновалась – когда рассказывала об угрозах Патронева. Выпила даже валерьянки, но мне уже казалось, что и тогда она разыгрывала очередную сцену, чтобы придать представлению нужное звучание и не дать ему отклониться от своего первоначального замысла…
Итак, я дал волю своей подозрительности и теперь был готов взвалить на хрупкие плечи прекрасной мастерицы сувениров всевозможные грехи.
С такими мыслями, достаточно тяжелыми, чтобы заменить чемодан, я трясся в поезде, бежавшем к Ста-ра-3агоре.
У окошка администратора никого не было. Проникавшее сквозь широкие окна солнце полосами прорезало полумрак. Хозяйка гостиничных ключей – полная девушка – сидела за своим столом. Она радостно сообщила мне, что свободных мест нет
и не будет. Почему бы, подумалось мне, не приучить этих девушек, чтобы, отказывая, они выражали сожаление, хотя бы лицемерное?..Я показал ей свое удостоверение, заверив, что меня интересует совсем другое. Она сразу же стала любезной (то-то же, моя милая), однако заявила, что позволит мне просмотреть книгу записей гостиницы и регистрационные карточки только с разрешения директора. А директор явится не раньше чем через час.
– Если вашего начальника через пятнадцать минут не будет на месте, пусть пеняет на себя! – резко сказал я и начал размахивать документами, требовать, доказывать – в основном самому себе, – какая я важная персона.
Я добился одного – девушка испугалась, на что я и рассчитывал, потому что директора гостиницы мне испугать не удалось бы.
Девушка скрылась за перегородкой, и ее телефонный звонок, вероятно, прервал сладкий послеобеденный сон директора. Буквально через пять минут в гостиницу вошел мужчина лет сорока с красным лоснящимся лицом любителя свинины и красного вина. Несмотря на холод на улице, он был в одном пиджаке и рубашке с расстегнутым воротом. По-видимому, руки у него все-таки замерзли, поскольку он держал их в карманах брюк в течение всего короткого и никому не нужного разговора. Он отругал девушку за то, что она не допустила меня к сверхсекретной документации гостиницы.
– Не могу же я всем все показывать, – девушка возражала директору, как дочь любимому отцу. – Нашего я знаю, а этого первый раз вижу.
Взяв стопку карточек, я устроился за перегородкой.
У меня было ощущение, что девушка за моей спиной просто умирает от любопытства.
Без труда я нашел две карточки, заполненные, судя по неровному почерку с сокращениями и многоточиями, одним и тем же человеком. Вероятно, дамский мастер Красен Билялов, как истинный джентльмен, желая оказать Зорнице маленькую любезность, заполнил за нее карточку и даже подписался вместо нее; несмотря на все его старания, было видно, что подписи сделаны одной и той же рукой.
Несколько секунд я сличал карточки – если не вглядываться в написанное, одна была точной копией другой.
Я мысленно представил себе те минуты, когда эти двое приехали в гостиницу. Вечер… Ресторан, дверь в который ведет из вестибюля, уже полон, там в этот час шумно и оживленно. Долгая дорога утомила мастерицу сувениров. Она устроилась в потертом кресле, а он (я не знал, кто он, – ничего, кроме имени и фамилии, мне не было известно) заполняет карточки, спрашивает год ее рождения, адрес в Софии, хотя вряд ли он не знал его… Для меня во всей этой сцене была важна одна-единственная деталь: день и час заполнения карточки.
Я взглянул на число. Дата их прибытия в гостиницу совпадала с памятным днем, когда Ангела нашли на его даче.
А чего я, собственно, ждал? Я бесцельно рассматривал свой календарик. Это было в среду. Ну и что же? Никаких сомнений эти карточки вызвать не могли.
Число, проставленное в нижнем левом углу карточек, категорически подтверждало алиби Зорницы. Моя миссия была выполнена. Странное ощущение общности этих двух людей, которое я только что испытал, попало в капкан моей профессиональной подозрительности. Теперь я мог ее выбросить, словно дохлую мышь, в корзину для мусора, стоявшую у ног щекастой администраторши.
Она просматривала какой-то список и обводила кружочком цифры в начале каждой строки. Я положил перед ней обе карточки. Бросив на них быстрый взгляд, она сказала:
– Я догадалась, кто вас интересует. Я помню этих двоих.
– Это вы дежурили, когда они вселялись? – Да, я.
– Сейчас я попрошу вас сосредоточиться и припомнить все очень точно… Вы должны быть совершенно уверены, о ком именно идет речь.
– А с чего мне быть неуверенной! Я их прекрасно помню – она пригласила меня на конкурс, и я своими глазами видела, как он ее причесывал… И я была очень рада, что они заняли первое место, потому что из всех приехавших на конкурс только они поселялись в мое дежурство. Это были мои гости, все остальные приехали куда раньше. К тому же мы с нашими девушками-администраторшами поставили на разных участников по леву, и я выиграла. Когда она брала у меня ключи, я ей сказала, что ставила на нее, и она подарила мне ручку.