Чтение онлайн

…Вечером магистр молился в дворцовой часовне, расположенной на первом этаже и посвященной почитаемым орденским святым: Екатерине Александрийской и Марии Магдалине [11] .

Небольшая по размеру, она была украшена гобеленами с изображениями житий сих святых жен. Магдалина, сообразно средневековой иконографии, была изображена дородной, с длинными распущенными волосами, символизировавшими то ли ее прежнюю греховную жизнь, то ли последовавшее за ней покаяние, и с баночкой с благовониями, которыми она умащала тело Христа. Екатерина была повыше и немного похудее Магдалины, с короной на голове, знаменовавшей ее царское происхождение, с ветвью райского древа и обломком шипастого пыточного колеса в руках.

Мы бы не стали останавливаться на описании этих святых, но читателю, возможно, интересно будет мысленным взором посмотреть на единственных женщин, которые скрашивали досуг великого магистра. В отличие от многих рыцарей ордена, д’Обюссон являл собой моральный образец, поэтому мог с полным правом упрекать других братьев в несоблюдении устава.

…Окончив молитву, он направился в Великий зал магистерского дворца, где состоялось совещание с высшими орденскими сановниками. Присутствовали шесть "столпов" из восьми. Отсутствовали арагонский "столп" Николас Заплана и германский, он же казначей, Иоганн Доу.

Автор с удовольствием назвал бы имена прочих, но никого, кроме Джона Кэндола, английского "столпа", и двух других вышеназванных "столпов" не удалось извлечь из исторического небытия. Давать им вымышленные имена — нехорошо, поскольку в этом повествовании автор старается по возможности ничего не выдумывать… Так пусть же сановники именуются по своим должностям!

Среди людей сновали все те же вездесущие орденские собаки разных расцветок — белые, рыжие, полосатые, походившие на мастифов и старых, классических бульдогов, имевших мало общего с нынешними бульдогами. Бесились в озорной игре две маленькие обезьяны, путаясь в своих цепях, намотанных на валики в рамках, прикрепленных к полу. Эти приспособления давали обезьянам передвигаться по комнате, но не давали лазить и "обезьянничать" по полной.

Солидные собаки уже не обращали на обезьян особого внимания. Те же, что помоложе, порой, когда обезьяны слишком приближались к ним, лаяли на проказниц, а большой зеленый попугай сидел на подоконнике и оценивал все происходившее своим критическим взглядом.

В окнах обращали на себя внимание разноцветные оконные витражи. Стены зала были украшены росписями (плохо видимыми вечером), но главным украшением здесь мог считаться мраморный камин с причудливыми каменными орнаментами.

Свет факелов мерцал на полированной роскошной резной мебели, обильно украшенной позолотой. На стенах висели гобелены на библейские сюжеты. Интерьер дополняли стоявшие у стен доспехи.

Магистр, сильно уставший за день, тяжело прошествовал к своему трону с высокой спинкой, задрапированной синей тканью с вышитыми на ней золотыми узорами, и сел, а у его ног мгновенно улеглись два полосатых пса, сопровождавших его еще в утреннем обходе.

По обе руки от трона располагались восемь сидений для "столпов", рядом с которыми — места для архиепископа Убальдини и сановников рангом пониже.

Джулиано Убальдини — живой, темпераментный итальянец — остался в анналах истории он благодаря тому, что в 1474 году сманил в унию родосскую Церковь во главе с ее митрополитом Митрофаном, некогда провозгласившую "самостийность" после перехода во Флорентийскую унию Константинопольской Церкви.

Убальдини был достаточно проницателен для того, чтобы не лезть, по крайней мере, чрезмерно, в магистерские дела, и д’Обюссон был ему за это признателен и старался также не влезать в юрисдикцию архиепископа, лишь иногда вмешиваясь в то утихавшие, то вновь вспыхивавшие православно-католические дрязги в качестве миротворца, поскольку от Митрофана тут толка никакого особо ждать не приходилось.

С принятием унии положение его еще более пошатнулось: образованная греческая верхушка Родоса, давно уже перешедшая в латинство, откровенно смеялась над ним за его пустобрехство и роскошество, которое он никак не мог

скрыть, а серые низы увидели в нем предателя православия и тоже не слушались. Конечно, были и верноподданные, существовавшие по принципу "нам что ни поп — то батька", но их с каждым годом становилось все меньше, а архиепископ Убильдини потирал руки. Чем меньше сторонников было у Митрофана, тем крепче была власть самого архиепископа.

Итак, на совещании магистр д’Обюссон изложил "столпам" предложение ликийского паши, переданное посредством хитрого купца. Затем посетовал на нежелание турок совершить "обмен головами", а заодно представил свои соображения по поводу того, что все это затеяно неспроста. С этими соображениями все, конечно, согласились и после краткого обмена мнениями одобрили позицию магистра продолжить переговоры для выкупа пленных и заключить месячное перемирие.

Далее обсуждался вопрос о хлебе, и здесь, как и предвидел д’Обюссон, возникли некоторые возражения, которые магистр Пьер сам не так давно поставил для себя — о том, следует ли давать туркам повод думать, что на Родосе не хватает хлеба, и закупать его у нехристей.

Д’Обюссон ответил высокому собранию, как и себе самому, что тайна эта — наверняка уже давно не тайна, а хлеб и у врага купить можно, если без подвоха. Великий командор, ведавший орденскими запасами и в том числе зерном, согласился лишь, что положение близко к критическому и надобно как-то из него выходить, но одобрить идею магистра о закупке зерна у турок не решился.

Великий госпитальер осторожно высказал мысль о том, благоразумно ли давать врагу золото и серебро, которого и так мало. К тому же враг наверняка закупит себе на эти деньги оружие, которое обратит против ордена.

— А вы думаете, что без наших денег у османов не на что будет вооружиться? — горестно воскликнул магистр. — Если следовать этой логике, то нам и братьев наших выкупать не следует — деньги же туркам пойдут! Мы закупаем зерно у тунисского властителя, не задумываясь о том, на что он будет тратить эти деньги — а ведь наверняка на войну с христианами, а когда-то, может быть, и с нами. Ничего, платим. Поэтому полагаю, что эти возражения или опасения надуманы. Если бы капитул был созван, как и предполагалось, 1 мая, я немедленно поставил бы этот вопрос на общее обсуждение и решение. Раз нет — надо думать нам, и немедленно. Считаю, что хлеб у турок надо купить, и патент купцу Хакиму выдать. Если есть серьезные основания отвергнуть мое предложение — извольте, я внимательно слушаю.

— А возможно ли обойтись тунисским зерном? — поинтересовался английский "столп" Джон Кэндол.

— Если бы было возможно, мы бы и обошлись. Брат Филельфус, я прошу тебя огласить бумаги по закупкам тунисского зерна: сколько заказано, сколько за это заплачено и сколько в итоге мы получили. А также скажи, что мы имеем в перспективе.

Секретарь откашлялся и несколько монотонно принялся сыпать цифрами. Картина выходила удручающей, дебет с кредитом не сходился благодаря штормам и пиратам. Плюс еще вскрывшаяся недобросовестность поставщиков: то барка вернется обратно к хозяевам, то в мешках для весу камни обнаружатся. В перспективе маячило обещание тунисцев по подписании мирного договора продавать беспошлинно 30 000 мюидов [12] пшеницы.

— И прибавьте к этому, что теперешний союзник всегда может обратиться во врага, и если возлагать свои надежды лишь на мавританский хлеб, то выходит, что мы им словно ключи от нашей крепости торжественно вручаем, — подытожил д’Обюссон доклад секретаря. — Брат адмирал, ты подтверждаешь разбой пиратов, учиненный над судами с хлебом?

— К сожалению, ничего другого не остается. Я вывел галеры, но было слишком поздно, естественно, мы никого не поймали.

— А итальянский вариант рассматривали? — спросил великий командор.