Дверь в зеркало
Шрифт:
– Балбес. Пары ртути вредны были для рабочих, – то есть для тех, кто смачивал металл ртутью, чтобы образовалась амальгама. Но не для тех, кто смотрелся в зеркало, поскольку процесс образования амальгамы к тому моменту уже был закончен. Ферштейн?
– А как же мы? Мы же просто смотрелись в зеркало?
– Для хронического отравления ртутью мы с тобой слишком мало в него смотрелись. А острое отравление возникает, если ты дышишь парами ртути очень высокой концентрации.
– Тогда как же... – Антон так ничего и не понял и махнул рукой. Для истерзанного болезнью мозга это было уже слишком. – Ма...
Он долго не решался заговорить на эту тему, мялся и терзался. Но потом все же решился:
– А женщину в зеркале ты видела?
– А что, и ты ее видел? – мать подалась к нему.
– Видел. И мне страшно.
– Что такое, Антошечка? – мама взяла
– Больше-то ведь никто эту тетку в зеркале не видел. Мне страшно стало – а вдруг я псих? Вдруг это у меня скрытое заболевание проявилось?
Мама ласково погладила его по руке.
– Но ты же не один видел это явление в зеркале. Я тоже видела.
Антон вцепился в ее руку.
– Вот именно. Я когда про это услышал, испугался еще больше.
Мама удивленно приподняла брови, а Антон продолжал:
– Да, я подумал сразу: это наследственное заболевание, передается по материнской линии.
Мама рассмеялась, но смех у нее вышел напряженным.
– Ну, раз мы с тобой оба с тараканами, не так скучно будет в психушке.
Она поднялась со стула.
– Ладно, не забивай себе голову всякой ерундой. Никакой ты не псих, и я тоже вроде бы. Я тебе подкину другую информацию к размышлению.
Мать вышла из кухни и скрылась за дверью кабинета. Через минуту донесся ее недовольный голос:
– Елки-палки, куда же я эту папку засунула?
Еще минут пять она чем-то шуршала и постукивала, но Антон был уверен, что ничего в ее бумагах не пропадает. И наконец она вышла из кабинета с пыльной серой папкой, которая сбоку завязывалась на смешные тесемочки.
– Что это? – Антон завороженно уставился на папку.
– Материал по факту смерти Паммеля. Этим бумажкам двадцать пять лет, между прочим. Только шел бы ты в постель, ей-Богу. Смотреть на тебя страшно...
Антон и вправду чувствовал себя неважно, но, чтобы успокоить мать, скорчил смешную рожу и подмигнул ей.
– Твои штучки меня не обманут, – не купилась она, и Антон слез со стула и, поплотнее запахнув халат, потащился к себе.
– А мне можно взять это с собой? – проходя мимо матери, он ухватился за краешек папки, и мать выпустила ее из рук.
Уйдя в свою комнату, Антон упал на диван и лежал так некоторое время, преодолевая тошноту. Зря поел...На кухне было тихо.
– Ма... – позвал он, положив руку на шершавую картонку, – а ты что, материал из прокуратуры утащила?
В дверях показалось улыбающееся лицо матери.
– Это копии, бдительный ты мой. Я же сказала, со всех бумаг сняла копии. Чувствовала, что ли, что они еще пригодятся. Ну, ты как? Лекарство дать или не надо?
– Не надо, – решил Антон.
Мать тихо притворила за собой дверь. Антон полежал еще, поглаживая корочку папки, потом поудобнее устроился в подушках, открыл папку и стал читать.
9
«Москва, Кремль.
Верховному Главнокомандующему, Генералиссимусу
Иосифу Виссарионовичу Сталину
Осужденного з/к Паммеля Эдуарда Матвеевича.
Ст. 58–10 УК РСФСР, срок наказания 10 лет. Уважаемый Иосиф Виссарионович!
Прошу Вас разрешить мне отдать все силы на благо любимого Отечества. Будучи осужден и понеся заслуженное наказание, я глубоко раскаялся и осознал вину. Семь лет я нахожусь в лагерях, ударным трудом доказывая свое исправление. За это время я, и так уже немолодой человек (осужден в 54 года), стал глубоким стариком, и это заставляет меня спешить со своей просьбой. Прошу Вас, от сердца искренне прошу: позвольте мне принести пользу Советской Родине, пока еще бьется мое сердце!
Я работал до осуждения главным инженером Ленинградского оптико-механического завода, являюсь автором четырех изобретений, внес пятьдесят шесть рационализаторских предложений, о чем имею соответствующие свидетельства. Прошу, умоляю разрешить мне передать свой опыт молодым специалистам...»
Антон осторожно перевернул листок бумаги с копией прошения и пролистал материал к началу, туда, где была подколота копия приговора, вынесенного Паммелю 9 июля 1941 года: одна страничка машинописного текста, «... после объявления войны критиковал Советскую власть...признать виновным в предъявленном обвинении и приговорить... к лишению свободы сроком на десять лет»...
– Ма! – позвал он, ерзая в подушках.
Мать тут же открыла дверь.
– Ма, – спросил он, шелестя подшитыми в серую папку бумагами, – разве так бывает? Осудили его на десять лет. Ты подумай только, десять лет дали за то, что он
Советскую власть критиковал! Это что, преступление?Мать вытерла руки кухонным полотенцем, которое принесла с собой, и присела на край кровати.
– Тогда считалось преступлением, – подтвердила она.
– Не клеветал на Советскую власть, а просто критиковал. Ни за что получил срок десять лет, и после этого еще просит разрешения помочь любимой Родине?!
– Представь себе.
– Это извращение какое-то! Родина его в кутузку на десять лет, а он – ей на благо!..
– Это – идеология, мой дорогой, – мать вздохнула. – От того, что он десять лет просидел в лагерях, он не стал меньше любить Родину.
– Не могу я этого понять.
– Прими как данность. Вот я тебя люблю, что бы ты ни сделал.
– Так я ничего плохого не делаю, – возразил Антон.
– Ну конечно, – мать ласково потрепала его по волосам. – А вот когда я следователем работала, допрашивала женщину, которой муж утюгом череп проломил. Так она показания давать отказывалась, говорила – люблю его и прощаю, он хороший.
– А тогда что, не было свидетельского иммунитета?
– Ох, Антошечка! Тогда много чего не было.
Антон всегда удивлялся, когда мать рассказывала ему, что во времена ее молодости не было в свободной продаже туалетной бумаги и мыла хорошего не было, и колбаса копченая не продавалась. Но что бумага! На четвертом курсе он ужасно удивился, узнав, что на следствие адвоката не допускали. Услышав это на лекции по уголовному процессу, побежал на кафедру к матери уточнять, не ослышался ли он. «Не ослышался, – сказала мать. – Все допросы следователь проводил один на один, адвокат приходил только для ознакомления с делом, когда следствие уже закончено». Антон тогда поежился, представив, каково было обвиняемому один на один со следователем, без защитника.
– Ладно, читай дальше.
Мать поднялась и вышла, оставив Антона в кровати, обложенного бумагами.
Копия справки об освобождении Паммеля; копия протокола осмотра места происшествия и трупа мужчины, сидящего перед зеркалом; копия акта вскрытия трупа Паммеля Э. М., 92 лет: «...труп мужчины правильного телосложения, пониженного питания; кожные покровы чистые, без повреждений, неестественно бледные; ткани дёсен разрыхлены, кровоточивы...». Внутреннее исследование; так, пропускаем эти малоаппетитные подробности про содержимое желудка и цвет ткани легких на разрезе... Вообще-то с ума можно сойти: человек пережил революцию, гражданскую войну, репрессии, десять лет лагерей, и дожил чуть ли не до ста лет. Двужильные они, что ли, были, наши деды? Антон, между прочим, много раз слышал про тех, кто отсидел в сталинских лагерях даже не по десять – по двадцать, по двадцать пять лет, и практически все они дожили до наших дней, и не особо жаловались на здоровье. Может, во время сильных потрясений у людей открывается второе дыхание? И организм начинает вырабатывать какие-нибудь защитные антитела...
Судебно-медицинский диагноз: смерть в результате хронического лейкоза. Объяснения соседей – Паммель жил один, родственников у него не было, мужчина был вежливый, но замкнутый, про себя ничего не рассказывал; спиртным не злоупотреблял, хотя руки у него дрожали. Несколько раз ни с того ни с сего срывался и, что называется, «спускал собак» на соседей, правда, потом извинялся.
Все соседи единодушно отметили, что Эдуард Матвеевич словно бы стеснялся при них что-то делать. Никогда они не видели, чтобы он мыл посуду, готовил, выполнял свои обязанности по уборке мест общего пользования. В большой коммунальной квартире довольно трудно поймать момент, чтобы никого не было на кухне или в коридоре, но он ни разу не вынес мусор на глазах у соседей, и плиту не мыл, если двери еще хлопали. Иногда по ночам из его комнаты слышались сдавленные крики, соседи стучались к нему, интересуясь, не нужна ли помощь, но он из-за двери каким-то не своим голосом отвечал, что все в порядке. Один раз соседская семья была разбужена сдавленным криком, доносившимся из его комнаты; испугавшись за него – все-таки одинокий пожилой человек, они стали стучать ему в дверь, просили открыть; из-за двери слышалось тяжелое дыхание и шум, будто мебель передвигали. Тут соседи переполошились не на шутку – вдруг старика Паммеля кто-то убивает; сосед нажал плечом на дверь, выдавил хлипкий замок, и их взорам предстала просторная комната немца, освещенная небольшим прожектором, закрепленным на стене; мебель была на месте, только зеркало в простенке стояло как-то криво. Сам Эдуард Матвеевич в пижаме стоял посреди комнаты, трудно дыша, и никого больше в комнате не было.