Дверь в стене
Шрифт:
– Сапог, Джейн?
– Да, мэм. Я метила в нее, а попала в него. Да, мэм, со всего маху. Глаз ему подбила, наверное. Я только один и швырнула, продолжать духу не хватило. И мальчишки вокруг заулюлюкали, когда сапог прилетел ему в лицо.
Пауза. Потом Джейн добавила:
– Мне жаль, что я попала в него.
Снова пауза. Яростная чистка картофеля.
– Он всегда стоял немножко выше меня – вы это знаете, мэм. А потом его увели.
Картофель был очищен безукоризненно. Джейн резко поднялась, вздохнула и со стуком поставила миску на стол.
– Мне наплевать, – заявила она, – наплевать. Он еще пожалеет о своей ошибке. А мне поделом! Очень уж высоко я с ним занеслась. Нечего было
Моя жена в это время находилась в кухне, следя за тем, как готовится какое-то сложное блюдо. Должно быть, после рассказа о метании сапога ее карие глаза смотрели на бедную Джейн с некоторой тревогой. Но думаю, ее взор уже смягчился к тому моменту, когда Джейн встретилась с нею взглядом.
– О мэм, – воскликнула Джейн удивительно изменившимся тоном, – подумайте только: ведь все могло получиться! Я могла быть так счастлива! Мне следовало бы знать… но я не знала… Вы так добры, мэм, что позволяете мне говорить с вами… мне так тяжело сейчас, мэм… та-ак тяжело…
Сдается мне, Юфимия настолько забылась, что позволила Джейн вдоволь порыдать, приникнув к ее плечу. Хвала небесам, моя жена позволяет себе отступать от принципа «никогда не роняй достоинства», и, выплакавшись, Джейн теперь выполняет свою работу по дому уже без прежнего ожесточения.
Сказать по правде, в последнее время между нею и служащим из мясной лавки что-то намечается – однако это не имеет отношения к моему рассказу. Впрочем, Джейн еще молода, а время и перемена обстоятельств – великое дело. У каждого из нас есть свои горести, но в горести, от которых нельзя утешиться, я не особенно верю.
1894
Как Гэбриел стал Томпсоном
После заключения брачного союза события развиваются по девяти возможным сценариям. Все постматримониальные истории так или иначе укладываются в эти девять схем. Характеры действующих лиц и специфические детали могут сколь угодно различаться, но в целом любая история лишь подтверждает справедливость указанной классификации. Просто потому, что каждая из сторон брачного союза мысленно произносит одну из трех формул.
Формула первая: «Не так я себе это представлял(а), но все будет хорошо» (консенсус).
Формула вторая: «Не так я себе это представлял(а), но надо приноровиться» (компромисс).
И наконец, третья: «Не так я себе это представлял(а), и мне этого не вынести» (катастрофа).
Парные сочетания трех перечисленных формул дают девять возможных вариантов, которые в своей совокупности охватывают весь диапазон брака.
Наиболее интересные истории – с точки зрения сюжета – сулит формула номер три, в какой бы комбинации она ни выступала: тому, кто занял такую позицию, остается одно из двух – убить или сбежать. Номер один в сочетании с самим собой выражается в тошнотворном зрелище прилюдно целующихся супругов. Номер два, сам по себе или на пару с первым номером, – смертная скука. В подобных историях нет никаких острых ощущений; в лучшем случае они обеспечат красивый закат. Молодая пара бестолково суетится, покупает мебель, наносит визиты и принимает гостей, не замечая, как золотые облака их романтической поры, которые они утянули за собой в совместную жизнь, мало-помалу тускнеют. Настанет день, когда они посмотрят вокруг и скажут (вслух или про себя), что небеса погасли и мир холоден и печален. Перемена происходит так медленно и неприметно, что они часто даже не догадываются о масштабах утраты.
Но как прекрасна добрачная пора с ее восторженными взлетами, пока эфемерида[23] нашей фантазии еще не исчерпала отпущенный ей срок! Как сверкает мир! Только неискушенным вeдома беспредельная сила неискушенных. Сколько дел впереди – никто до нас не брался за них; а россказни о тех, кто потерпел поражение или умер, для нас пустой звук. Какой амбициозный студент не просиживал часами за беседой с понимающим другом, хвастаясь своими великими замыслами и сочувственно внимая хвастовству товарища? Хвастливые мечты о будущем скрепляют юношескую дружбу, точно так же как хвастливые воспоминания о прошлом сплачивают стариков.
Только у первых внутри божественный жар чувств, а у вторых холодное пепелище.Мой друг Гэбриел мог бы служить прекрасной иллюстрацией романтической поры жизни. Его полное имя – Гэбриел Томпсон, но я неспроста называю его тогдашнего просто Гэбриел[24]. У него были золотистые волосы до плеч и чистое, безбородое, ангельское лицо; его душу переполняла любовь к справедливости и великим делам; наши повседневные разговоры вертелись вокруг идеи радикально – путем нескольких элементарных мер – реформировать все общество. Однако впоследствии мне пришлось переименовать Гэбриела в Томпсона. Отсюда и заглавие рассказа: это история компромисса, история о том, как были подрезаны крылья, как Гэбриел лишился своего архангельского оперения и перестал парить в вышине.
Хорошо помню тот вечер, когда Гэбриел сказал мне, что влюблен. Перед этим мы обсуждали таинственную женскую душу, пленяющую сердца мужчин: Гэбриел – с божественным жаром чувств, я – намного холоднее и сдержаннее. Относительно означенного пламени должен честно признаться: во мне всегда было что-то от саламандры[25]. Впрочем, довольно скоро Гэбриел спикировал с заоблачных высот и перешел к конкретным вещам. Пока он взахлеб, в несвойственной ему нервозной манере, углублялся в детали, я испытал не один укол ревности. Ни имен, ни дат он не упоминал.
– Она красива? – спросил я, отметив некоторую скупость его восторгов по этой линии.
– Не в общепринятом смысле…
– Дурнушка?
– Господи, нет! У нее самая подлинная красота, какая только есть на свете, – красота чувств. Ты должен поговорить с ней. – Он восхищенно закатил глаза.
– Образованная?
– Она мало читала, но при этом невероятно проницательна. Несколько раз, пока я пытался осторожно нащупать путь, чтобы подвести ее к тому или иному из наших прогрессивных воззрений, она, так сказать, сама устремлялась мне навстречу. Я с удивлением обнаружил, что в тиши своего провинциального городка она много о чем размышляла и пришла практически к тем же умозаключениям, к каким пришли и мы с тобой, хотя имели перед ней колоссальное преимущество.
– Должно быть, она сообразительна?
– О да! Такое тонкое понимание – и такая чистота ума!.. Ничего подобного я еще не встречал. Сейчас она по моему совету читает Рёскина[26]. Говорит, он открыл ей глаза. Многое из того, о чем она смутно догадывалась, у него нашло законченное выражение. Надо будет познакомить ее с Карлейлем[27], а там – Вордсворт[28], Браунинг…[29]
Он разливался соловьем. Она «стопроцентная» женщина! (Гэбриел очень упирал на это качество.) И совершенно согласна с ним: место женщины – дома. И у нее нет ни малейшего желания участвовать в голосовании. (В то время Гэбриел остро переживал размолвку с мисс Гоуленд, медичкой, убежденной сторонницей избирательного права для женщин[30].) Эта чудо-девушка почтет за счастье (он не сомневался) аккомпанировать его песне, служить «приложением к его жизни», быть его «добрым ангелом», его «оруженосцем», покуда сам он по зову своей души ведет борьбу за лучший мир. Ну а он… Он будет ей учителем, слугой (в том смысле, в каком король – слуга народа) и верным рыцарем.
Меня снедала ревность. Всего два месяца назад мы с ним единодушно решили, что мир нуждается в новой Реформации, и я уже примерял на себя роль Эразма, а Гэбриел – Лютера[31]. Совсем недавно два юных реформатора, покуривая трубку, торжественно поклялись друг другу идти к великой цели рука об руку, и что же? Все забыто! Теперь изволь выслушивать излияния о небывалой, прямо-таки уникальной ипостаси женственности. Меня интересовали исключительно ее несовершенства, нет-нет да и проступавшие сквозь его панегирик. Впервые за все время нашего знакомства Гэбриел, с его светлым ликом, сияющими глазами, выразительными жестами и бойкостью речи, вызывал во мне только досаду и скуку. В те дни я был очень привязан к нему и мечтал добиться признания в сотрудничестве с ним. И совершенно упустил из виду женский фактор, пока Гэбриел о нем не напомнил.