Две жизни
Шрифт:
Я ни о ч„м не спрашивал, но чувствовал, что оба моих друга видят в предстоящей операции что-то очень серь„зное и трудное.
Княгиня была беспокойна, на щеках е„ горели пятна, ванна, видимо, е„ утомила.
Ананда велел сестре приготовить бинты, просмотрел приготовленные заранее лекарства и дал больной капель. Когда она уснула, он сделал ей три укола и какой-то большой иглой довольно долго вливал в вену сыворотку т„много цвета.
Когда рука была забинтована, он велел мне вс„ убрать, сел возле кровати и сказал князю:
– Через два часа у не„ начнется бред,
Простившись с князем, мы пошли к себе; но Ананда ув„л нас в свои комнаты, где предложил разместиться по-походному.
Мысли о Жанне не покидали меня. Я перечел ещ„ раз письма брата и Флорентийца, приник к руке моего великого друга, моля его о помощи, и лег спать – в первый раз за вс„ это время не примир„нный и не успокоенный.
Не помню, как заснул в этот раз. Но помню, что я поражался спокойному и даже торжественному выражению лица И., который сидел за столом, разбираясь в каких-то записках.
Утром, часов около семи, Ананда вышел из своей комнаты, говоря, что пройд„т к больной один, а если мы ему понадобимся, – пришлет за нами.
Я был бы не прочь ещ„ подремать, но И. встал мгновенно. Это меня устыдило, и я тоже отправился в душ, думая о том, что ни разу не видел больным ни И., ни Ананду. Чем и как были закалены их организмы? Я этого не знал и очень сожалел, что до сих пор не выполнил указаний о занятиях гимнастикой и верховой ездой.
Мы с И. вышли в сад и хотели пройти в беседку, но тут встретили князя, звавшего нас к Ананде.
– Я вас позвал, чтобы вы полюбовались княгиней, – весело встретил нас Ананда на пороге комнаты.
Княгиня лежала, вернее, полусидела, посвежевшая, помолодевшая и такая бодрая, какой я е„ ещ„ не видел. Зато у князя вид был усталый, и только его сиявшие глаза говорили, как он счастлив.
Поздравив княгиню с выздоровлением, И. сказал князю, чтобы он немедленно отправлялся спать, так как больная может быть оставлена на сиделку. А вечером, за обедом, мы встретимся: у нас есть к нему просьба и большой разговор.
Князь обрадовался, сказав, что для него двойная радость, если он может быть нужен И., и мы расстались до вечера.
Втро„м мы вышли из дома, выпили кофе у приятеля-кондитера и расстались с Анандой, который пош„л по своим делам, принявшим теперь совершенно иной оборот. Ни разу Ананда не сказал о сво„м разочаровании в связи с расстроившейся его поездкой в Индию. Ни разу что-либо похожее на досаду, что было бы так обычно для любого человека, которому осложнили жизнь, не мелькнуло в н„м. Если имена Анны, Генри, Ибрагима и упоминались им, то только в связи с ласковым состраданием к их судьбе и уважением к их несчастью.
Не раз я думал, как бы горевал, досадовал и обвинял того, кто встал бы препятствием на мо„м пути
и нарушил мои планы. И тут же, вспомнив вс„, что перен„с за это время, я понял, что малому научился, несмотря на все передряги.– Что задумался, Левушка? Ведь ты, пожалуй, даже и не знаешь, куда мы сейчас ид„м? – очнулся я от голоса И. – А между тем мы подходим к цели. Сейчас будем у Строгановых. Мы, вероятно, застанем Елену Дмитриевну с Леонидом за завтраком, – и это будет наш прощальный визит.
Мы действительно застали мать и сына за едой и беседой и, похоже, не очень для обоих приятной. Узнав, что мы уезжаем, Строганова встревожилась. – Неужели и Ананда едет тоже?
– Нет, он пока оста„тся. Но почему вы так встревожены? – спросил И. – И почему у Леонида вид упорствующего и воинствующего дервиша?
– Если бы речь шла о монашеской секте, мне было бы много легче, – ответила мать. – Не было бы женщины, замешанной в этом деле. А сейчас, – что же от вас скрывать? Вбил себе в голову мальчишка, что ему надо жениться на этой смазливой французской кукле!
Только прикосновение И. к моей руке помогло мне смолчать. Точно оса укусила меня в сердце.
– Представляете себе? Двое детей и мамаша сядут нам на шею, – возмущенно продолжала Строганова.
– И вовсе не будет с нею детей, – вмешался Леонид. – Она их отправит к родственникам.
– И просто в толк не возьму, чем она тебя околдовала? И когда это вс„ совершилось? Ведь это гипноз какой-то! – бурлила мать, точно кипящая кастрюля.
– Ну что тут, мама, разбирать, когда да что? Хочу – и баста! Сказал – женюсь на ней, – и чем больше будешь противоречить, тем скорее женюсь, – возражал любимчик.
– На что же вы будете жить? Ведь она нищая! Значит, опять я должна вас содержать? – заявила мать, и в е„ голосе послышалось слезливое раздражение.
– Мой капитал лежит нетронутым, – отвечал сын. – Это – раз. А вовторых, я уже вс„ обдумал. Я буду хозяином магазина, а Анну мы оттуда попросим. Этой святоше там не место. Пусть учит музыке, где хочет и кого хочет. В магазине она только отпугивает клиенток своей постной физиономией.
– Час от часу не легче, – вскричала в последней степени раздражения Строганова. – Тебе учиться надо. Я мечтала о дипломатической карьере для тебя, а не о купеческой доле.
– Мало ли о ч„м ты с Браццано ни мечтала? Если бы все твои мечты сбылись, ты, наверное, была бы принцессой. Но пришлось тебе остаться женой купца, – съязвил любимый сынок.
Леонид говорил небрежно, свысока, как разговаривают опытные люди с теми, кто мало понимает жизнь. Он встал и, оправляя жилет и галстук перед зеркалом, продолжал:
– Я с тобой вовсе не советуюсь, мать, а просто сообщаю о своей женитьбе. Если тебе неприятно, что моя жена будет жить в тво„м доме, – хотя, признаться, он общий, по воле отца, – я перееду к ней. Я вижу первую для себя возможность легко стать богатым и самостоятельным. Деньги, потраченные отцом на оборудование магазина, он мне подарит. А Жанну я выведу в свет, и скоро у нас будет не один, а десять магазинов. Поработает у меня ж„нушка! – и Леонид захохотал.